Эндрю Майкл Хёрли 
День Дьявола

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=67985637
«День Дьявола ⁄ Э. М. Хёрли ; [пер. с англ. Е. Г. Богдановой]»: РИПОЛ классик; Москва; 2022
ISBN 978-5-386-14562-0
Аннотация

Каждую осень Джон Пентекост возвращается на ферму, где он вырос. Каждый год он помогает семье пригнать овец с болот на зиму. Мало что меняется в далекой деревеньке, но в этот год умирает дед Джона, а на ферму впервые приезжает его жена Кэт.
Жители Эндландс защищают свои земли от хитрого Дьявола с помощью рассказов и старинных обрядов. Но пока фермеры заняты своими делами, Дьявол подбирается гораздо ближе, чем они думали.

Эндрю Майкл Хёрли 
День Дьявола

Пастушеская жизнь – самый ранний пример подлинного человеческого братства.
Джордж Паттенэм, 
Искусство английской поэзии 

Дьявол, быстрый, как муха,
От меня он скакнул к тебе в брюхо.
И только когда уж убрался он вон,
Ясно мне стало, что я – это он.

Старинная детская песенка Эндландс 

ANDREW MICHAEL HURLEY
Devil's Day

Перевод с английского Е. Г. Богдановой 

© Andrew Michael Hurley, 2020
© Богданова Е.Г., перевод на русский язык, 2020
© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022

Буря

Сто лет назад в конце октября фермеры из Эндландс, как всегда по осенней поре, отправились загонять овец домой с вересковых пастбищ. Но в том году так вышло, что, пока пастухи вытаскивали из торфяного болота двух тонущих ягнят, Дьявол убил агницу, сорвал с нее шкуру и спрятался под ней среди овечьего стада.
Добравшись до ферм, Дьявол носился от одного дома к другому, не давая себя поймать и проявляясь только в заразе, которую сам и разносил. Нематоды в глазу здорового пса, рак, поразивший семенники барана-производителя, кровь в молоке грудничков – все это были плоды его трудов.
По деревням, от Андерклаф и дальше по долине, поползли разные слухи, и хотя деревенские не особо удивлялись, что безбожников из Эндландс настиг-таки Окаянный, они обратились к своему священнику с просьбой о защите от козней нечистой силы. Священник, однако, был стар и немощен, и перспектива схватки один на один с Дьяволом его не прельщала, так что он попросил епископа прислать ему помощника, разумея под этим замену ему самому.
Новоприбывший, молодой священник с распятием и кропилом, отнесся к поручению скептически. Он видел себя в роли миссионера, несущего свет в темную долину. Местные, по его мнению, ничем не отличались от суеверных дикарей из колоний, которым повсюду мерещились духи: в облаках на небе, в грязи под ногами. Пожалуй, они заслуживали его жалости.
Но когда его глазам предстало зрелище разлагающегося скота, когда он увидел, как капает кровь из сосков кормилицы, его решимость ослабла, в то время как Дьявол наслал на долину бурю, бушевавшую несколько дней подряд.
Дома в деревне по самые окна занесло сугробами, заготовленные на зиму запасы дров и торфа быстро таяли. Церковь за мостом осталась без света и как-то скукожилась, а покойники на церковном погосте оказались захоронены по второму разу, когда долину и фермерские земли засыпало снегом. Люди вынуждены были взять животных в дом и разделить с ними тепло, чтобы те не замерзли. Поросята и охотничьи собаки спали на ковриках перед очагом. На кухне исходил паром молодой баран.
В эти дни не успевало рассвести, как тут же смеркалось, и люди начали умирать. Первыми ушли старики – зайдясь в кашле, они выплевывали легкие, как шкурки от помидоров. Дети сгорали в жару лихорадки.
Но еще хуже, самое плохое: говорили, что невозможно было узнать, кого Дьявол навестит в следующий раз. Он не оставлял следов на снегу, не стучал в дверь. Говорили, сам воздух и был Дьявол.
В Андерклаф местные обвиняли во всем фермеров Эндландс, да и сами фермеры начали задаваться вопросом, не навлекли ли они беду на долину тем, что пропустили какое-то предзнаменование, а оно и загноилось, как открытая рана. Ведь влетела же летним вечером галка в дом Кервенов. Она разбилась насмерть, ударившись о стену. И разве дети Дайеров не видели зайца, рывшегося в костях на церковном кладбище? А еще в ту субботу, в сентябре, когда было тепло, Джо Пентекост, в кураже после выпитого портвейна и гордясь собой, разбил стакан, когда произносил тост на свадебной трапезе своей дочери. Все смеялись, неловкость ему простили и ни о чем таком не подумали. А теперь они препирались насчет того, что нужно было сделать, чтобы избавиться от несчастья, насланного на них из-за пролитого вина. Только никто не помнил, каковы были обычаи на этот счет. На ум приходили, и то не полностью, какие-то старые предостережения, в соответствии с которыми они повыбрасывали в снег кошек и посыпали солью ступеньки на крыльце.
Все было тщетно. Тринадцать человек с фермы и из деревни умерли этой осенью. Их трупы, завернутые в одеяла, лежали в сараях и на задних дворах, дожидаясь, пока земля оттает достаточно, чтобы можно было их похоронить.

Брайардейльские топи

– Нет, расскажи мне другую историю, – требует Адам. – Эту я уже знаю.
– Но все истории в нашей долине начинаются с Дьявола, – говорю я.
– Расскажи что-нибудь новое, – возражает он. – Есть же такие, которых я еще не слышал. Ты знаешь их сотни.
За последние несколько лет я приобрел репутацию рассказчика, точно такую же, какая была у Старика, моего деда.
– Давай же, – настаивает Адам. – Расскажи про свое детство, когда тебе было столько же лет, сколько мне сейчас.
– Потом, – отвечаю я. – Мы же пришли сюда, чтобы пострелять бекасов, верно?
Он забавно кивает и гладит одной рукой Дженни по спине, а другой крепко сжимает мою ладонь.
– Тебе придется отпустить меня, Адам, – говорю я. – Иначе у нас ничего не получится.
Он отпускает мою руку, но не отходит ни на шаг, потому что ему необходимо чувствовать мой запах, и, склоняя голову набок, он слушает, как хлюпает вода в болоте.
Холодный весенний день подходит к концу, и последний свет уже покидает Топи, скользя через долину к пустошам и отступая на запад, к морю. Сумерки уже обесцветили покрытые вереском холмы, и надвигающаяся темнота усилила шум воды в Фиенсдейльском ущелье. Где-то во мраке река бьется о берега, срезанные ею же в прошлом месяце во время штормов, и теперь она петляет, устремляясь к черному массиву Салломского леса. Воздух, кажется, промок насквозь. Но Адам держится молодцом и не издает ни звука. Как и все мальчики его возраста, он гордится своей стойкостью: сыновья всегда хотят показать отцам, что способны выносить трудности без жалоб и слез. И все-таки мне понятно, почему он хочет, чтобы я что-нибудь рассказывал: ему надо отвлечься и скрыть, что он до смерти боится оказаться у самой воды.
– Помнишь, что я сказал тебе делать? – говорю я, закладывая один патрон за другим в двустволку Браунинга с прикладом из орехового дерева, доставшуюся мне по наследству от Отца.
– Сейчас? – интересуется Адам.
– Я скажу тебе когда.
Через пару лет я должен был бы начать учить его стрелять в Топях. Сам я уже в двенадцать охотился на вальдшнепов, голубей, фазанов – словом, на все, что годится в пищу. Адаму, конечно, никогда не придется стрелять из ружья, но это не значит, что он не сможет быть полезным. Например, он может стать моим загонщиком и поднимать из укрытий птицу.
Прижав приклад к плечу, я немного отстраняюсь от Адама, но как только он слышит мой голос дальше, чем ожидал, дальше, чем ему хотелось бы, он зовет: «Папа!» – и тянет руку к моей ладони.
– Я здесь, – говорю я. – Все в порядке. Воды поблизости нет. Делай, что я тебе сказал. Давай.
Он еще какое-то время стоит, повернувшись ко мне, а потом начинает хлопать в ладоши.
Из-за акустических особенностей звук раздается со стороны холмов, и испуганные птицы вылетают из своих убежищ. Этой хитрости меня научил Отец, а теперь ее освоил и Адам.
Бекасы поднялись из камышей и полетели низко над болотом. Их отражения в воде напоминали серпики коричневого цвета. Я прицелился немного выше и упустил одного – он растворился в сгущающейся тени деревьев, – но взял другого вторым выстрелом в тот момент, когда он появился на фоне белеющих соцветий рябины рядом с воротами. При звуке выстрела Адам вздрогнул. Бекас дернулся в полете и, очертив в воздухе дугу, упал где-то на поле, оставленном в этом году под паром.
– Держи ее, – говорю я, и он хватает Дженни за ошейник, прежде чем она успевает рвануться за птицей.
Нужно отучить ее от вредных инстинктов.
– Пусть сядет. Ну-ка, Адам, прикажи ей, – говорю я, вытряхивая пустые гильзы из ружья. – Пусть знает, кто здесь хозяин.
Он проводит рукой по хребту собаки, надавливая ей на задок, чтобы она опустилась на землю. Сумерки сгущаются, порывы ветра пригибают к земле тростник. Болото покрывается рябью. Дженни моргает и ждет команды.
– А теперь отпускай, – говорю я, и Адам издает тот особый звук, которому я его научил, что-то вроде чмоканья, и поднимает руку.
Дженни срывается с места, проползает под воротами, возбужденная запахом подстреленной дичи, и возвращается назад с растерзанной птицей.
Адам слышит, что собака вернулась, и чувствует ее запах, а она прижимается лбом к его ладони.
– Брось! – командует он, дотрагиваясь до зажатой в зубах собаки птицы.
Дженни не подчиняется, и тогда он пробует просунуть пальцы ей в пасть между челюстями.
– Не так, – поправляю я. – По носу.
Он одной рукой дотрагивается до ее скулы, а другой неуверенно шлепает ее, отчего собака только начинает рычать.
– Сильнее, – говорю я. – Иначе она ничему не научится.
Получив кулаком по морде, она делает, как ей приказано. Боль она запомнит и в следующий раз будет ожидать удара, увидев его поднятую руку, а потому откроет пасть, как только он скомандует. Она умница. У нее ласковый, добрый нрав. А голову бекасу она откусила скорее от восторга, чем по злобе.
– Оставь птицу галкам, Адам, – говорю я. – Нам хватит того, что есть.

Мы возвращаемся на ферму по тропинке, до коленей вымазавшись в грязи. Я держу Адама за руку. Он несет на плече старый кожаный ягдташ, принадлежавший когда-то Отцу. Не в силах удержаться, он запускает пальцы внутрь. Там подстреленные мной кряквы, и он дотрагивается до них, ощущая запах крови и воды на перьях. Когда мы вернемся на ферму, мы извлечем из птиц дробинки и повесим до утра в чулане. А потом, как я обещал, я научу Адама правильно потрошить их, чтобы запечь в печи.
– Уже стемнело? – спрашивает он. – Стало холодно.
– Почти, – отвечаю я. – Мама зажгла свет.
– А звезды зажглись? – продолжает он.
– Некоторые, – отвечаю я. – Орион. Большая Медведица.
Ему известна форма созвездий. Чтобы объяснить ему, я брал его за руку и водил его пальцем, очерчивая их форму.
– А луна полная или ущербная? – спрашивает он.
– Полная, – отвечаю я. – Совсем круглая.
У луны раздутое, удивленное лицо, будто у утопленника.
– А где она сейчас?
– За нами, – отвечаю я. – Поднимается над Тремя Сестрами. Поэтому мы отбрасываем длинные тени.
В другой раз он задал бы еще десяток вопросов, но сейчас он устал и неуклюжей походкой плетется по гравию, причем нарочно. Хочет, чтобы я взял его на руки. Хотя бы пока мы не дойдем до асфальта.
– Ну-ка, – говорю я и даю ему подержать сложенное ружье.
Он вешает его на руку. Ружье тяжелое, как пара свинцовых труб. Он поворачивается ко мне и широко улыбается. Как бы там ни было, а он точно знает, что ружье – это то, что ему нужно. Эта ферма принадлежит ему с самого его рождения, точно так же, как она стала моей, когда Мама родила меня. За его спиной – вереница предков, он знает это и представляет, как после него сюда придут его сыновья. В его возрасте я чувствовал то же самое. Но потом сбился с пути.
– Ну, так расскажи мне что-нибудь, – требует он. – Расскажи о Старике, а не о Дьяволе. У нас ведь есть сейчас время, правда?
Но суть в том, что одна история тянет за собой другую, потом третью, и во всех Дьявол играет важную роль.

Эндландс

Я всегда знал, что Старик умрет внезапно. Так перегорает электрическая лампочка и в ней внезапно темнеет стекло. Тем не менее, когда Отец позвонил ночью, чтобы сообщить мне эту печальную весть, я не мог не почувствовать, что уход Старика меня потряс. И сразу же ощутил, как далек теперь от фермы.
Я тогда жил в Саффолке, недавно женился и преподавал в школе для мальчиков, той, что рядом с болотами. В Эндландс мне удавалось выбраться не чаще двух-трех раз в год, и обычно я отправлялся туда подышать навозом в то время, когда на ферме больше всего нужны руки: на окот овец в Пасху, к сбору урожая летом или осенью, когда овец пригоняют с пастбищ. Собственно, мы с Кэт уже начали собираться – пора было ехать помогать с овцами, – когда за несколько дней до начала осенних каникул позвонил Отец. Загонять овец мне все равно придется, но уже после похорон.
Кэт, несмотря на грустные обстоятельства, с нетерпением предвкушала поездку. С ее работой – она работала в детском саду, где в период каникул всегда не хватало персонала, – ей никак не удавалось съездить со мной в Эндландс, и с Дайерами и Бисли, соседями-фермерами, она познакомилась только в день нашей свадьбы в июне. По большому счету, она и Отца-то едва знала. После помолвки мы пару раз ездили повидать его в Дербишир, куда он приезжал на ярмарку со своими четырехлетками, но это были короткие встречи за чашкой чая и сэндвичами между аукционами, и их с Кэт знакомство не шло дальше общих разговоров о ферме или об ее семье.
Он никак не отзывался о ней, ни хорошо, ни плохо, но чувствовалось, что она ему нравится. Не то чтобы я просил его благословения или нуждался в нем. С тех пор как я уехал из Эндландс, на ком бы я ни женился, по большому счету для фермы это не имело никакого значения. И все-таки он хотя бы предпринял усилия, чтобы познакомиться с Кэт.

А Старик, конечно, с ним не приезжал, так что впервые Кэт увидела его только в день нашего бракосочетания. И тем не менее, когда я сообщил ей о его смерти, она расстроилась, как и все в Долине, и в поезде беспрерывно задавала мне вопросы, огорченная, что ей уже никогда не доведется узнать его поближе.
– Прости, что не давала тебе покоя, – сказала она, когда мы расплачивались, выходя на последней остановке. – Мне просто хотелось узнать о нем побольше.
– Ладно, только Отца ни о чем не спрашивай, – отозвался я. – Он не станет говорить о Старике. Ему бы только поскорее покончить со всем этим.
– Знаю, – сказала Кэт. – Я уже сталкивалась с этим.
– Тут другое, – возразил я.
– Отрицание потери часто встречается, Джон, – заметила она, когда мы спустились на перрон. – Малышка Эмма Картер говорила о своем отце так, будто он жив, хотя прошло уже полгода.
Год назад у одной из девочек в детском саду умер отец, и Кэт взяла на себя заботу о семье. Она помогала с организацией похорон, от лица миссис Картер писала письма в страховую и банк и полностью погрузилась в домашние дела убитого горем семейства: следила, чтобы в доме было прибрано и все хорошо питались, выносила мусорное ведро и кормила кошек. Она пригласила Картеров на свадьбу, но для социальных мероприятий они тогда были явно не готовы, поэтому просто послали нам открытку. Это была самодельная картинка, которую почтальон доставил нам лично. Меня изобразили в виде человечка в цилиндре, а у Кэт были крылышки и нимб.
Каждый день, приходя с работы, она приносила с собой пару-тройку подарков от детей: проволочные поделки с блестками и отклеившимися в дороге кусочками свадебной фаты. Все они были более или менее одинаковыми: церковь, колокола, большое желтое солнце, – хотя в одном случае присутствовала еще плачущая девочка, а мы с Кэт держались за руки.
– Что такое? – поинтересовался я.
– О господи, это Оливия Браун, – сказала Кэт, поднимая глаза от доски, на которой она крошила лук. – Я сегодня утром полчаса убеждала ее, что ты не собираешься увезти меня от них.

Дети, особенно девочки, хотели обладать ею всецело, их притягивали ее миловидность и та сестринская привязанность, которую она проявляла к ним. У нее на коленях они плакали, об ее рукава вытирали сопливые носы, ее волосы они заплетали цепкими пальчиками в косы, в ее ладони вцеплялись, когда наступало время идти домой.
Дети чисто по наитию сразу же делали ее главной в их жизни. Вот и Грейс, хотя она была намного старше подопечных Кэт, повела себя так же на нашей свадьбе. Единственная дочь Лиз и Джеффа Дайеров и единственный ребенок в Эндландс, она немедленно цеплялась за каждого, кто проявлял к ней хотя бы чуточку внимания. Весь вечер она тенью ходила за Кэт. Они вместе танцевали и подкидывали воздушные шары, сидели рядышком, опустив соломинки в один стакан с лимонадом, а если музыка становилась слишком громкой, говорили что-то друг другу на ухо. Когда Кэт, устав от туфель, сбросила их и ее очаровательные босые ножки замелькали то там, то сям, Грейс надела туфли и ходила в них весь вечер, пока нам не пришло время отправляться в отель рядом с аэропортом, где мы остановились. И когда все вышли из «Кинг Армс» на улицу проводить нас, Грейс дольше всех махала вслед отъезжавшему такси.
– Надеюсь, она не будет слишком грустить, – заметила Кэт. – Я старалась не слишком разочаровывать ее.
– По поводу чего? – спросил я.
– Не знаю, с чего она это взяла, – сказала Кэт, – но бедняжке почему-то кажется, что теперь, когда мы поженились, мы переселимся на ферму твоего отца.
– И что ты ей сказала? – поинтересовался я.
– Что мы приедем навестить ее, как только сможем, – ответила Кэт. – А что еще я могла сказать?
– Она тебе напомнит, ты же понимаешь?
– Да я не против, – отозвалась Кэт. – Ей одиноко.
– Насколько мне известно, она не стремится что-нибудь менять, – сказал я. – И быстро расстается с друзьями.
– Она говорила мне, что ее дразнят, – возразила Кэт.
– Все так говорят.
– Она думала, что я должна родить ребенка.
– Она и сейчас так думает?
– Двоих-троих, вообще-то, – сказала Кэт.
Такси заворачивало за угол, и Кэт напоследок помахала рукой.
– Она такая лапочка, – сказала Кэт. – Я буду скучать по ней.
И действительно, она скучала по Грейс.
Из Испании Кэт отправила ей открытку, а во время долгой автобусной поездки по жаре в Гранаду она решила, что когда в следующий раз встретится с Грейс, то подарит ей медальон, который надевала на свадьбу, – тот старинный, подарок матери.
Но теперь она везла с собой в Эндландс нечто лучшее и с нетерпением ожидала, когда встретится с Грейс, чтобы рассказать новость именно ей.
Родители Кэт были в полном восторге, особенно Барбара, но я предупредил, чтобы она не ждала такой же реакции от Отца. Он не станет придумывать имя ребенку или предлагать украсить свободную комнату рисунками диких зверей.
Здесь, на конечной станции железной дороги, облака низко нависали над холмами, окружавшими ряды домов и магазинчиков, дул холодный ветер, выстуживая улицы. Провинциальный городок Клисроу находился ближе всех к долине, и летом сюда приезжало немало народу поглазеть на замок или прогуляться вдоль реки, но в это время года шумные фургончики с мороженым уже исчезли, а рождественские огни еще не зажглись, и в местечке царил мрак, пропитывавший, как сырость, все вокруг.
Кэт села на скамейку, поставив свой дорожный чемоданчик на землю между ног, и подобрала лежавшую тут же рядом газету. Из заголовка на первой странице следовало, что на двоих детей в муниципальном районе Бернли напали собаки. Младшему из детей был только год. Все первую страницу газеты заполняла фотография происшествия. Как я понял, полиция предполагала, что собаки были натравлены на детей.
Не говоря ни слова, Кэт сложила газету и положила на прежнее место. Она обвела взглядом улицу и коснулась живота. Изменения понемногу становились заметны. В шесть недель он – а Кэт не сомневалась, что это будет мальчик, – был размером с горошину, но у него уже сформировались глаза, позвоночник и пухлые выросты, которым предстояло превратиться в ножки и ручки. Уже скоро она ощутит внутри легкое шевеление, а месяца через два младенец начнет заявлять о себе при помощи пяток и кулачков.
Привокзальные часы показывали, что мы прождали полчаса, и я уже был готов прогуляться до автобусной остановки, чтобы посмотреть, ходит ли еще что-нибудь до долины, но тут послышался шум мотора, и на дороге показался отцовский «Лэнд Ровер».
Блеснули фары, и машина пристроилась позади стоявших шеренгой такси. Мотор ее продолжал сотрясаться под капотом. Отец ездил на этой машине много лет, а возраст «Лэнд Ровера» превышал мой собственный. Машина выработала свой ресурс до последней капли, как те бедные ослики в Испании, отвозившие тучных туристов к Альгамбре. Треснувшая фара была заклеена скотчем, синяя краска, напоминавшая мне канцелярские шкафы, вспучилась по краям. Бережливость – суровая госпожа, и Отец, до тех пор пока ему удается чинить свою колымагу при помощи запчастей от Эббота, не станет покупать новую машину.
– Прошу прощения, – произнес он, когда я открыл заднюю дверь. – Заезжал к Хейлвуду. Ты же знаешь, что он за тип. Приходишь за чем-то одним, а он тут же пытается всучить тебе кучу всякого барахла. Места хватает?
– В самый раз, – ответил я, пристраивая свою сумку и чемоданчик Кэт посреди рассохшихся ящиков с инструментами, всяческих сапог и перчаток, пустых мешков из-под корма, цепей, канатов и прочего хлама.
И тут же всегдашняя вонь, характерная для фермы, где всегда пахло соломой и дерьмом, как непрошеный спутник, заявила о своем присутствии, но Кэт сделала вид, что не замечает ее, когда втиснулась рядом со мной, захлопнув дверь с третьего раза.
– Как поживаете, Том? – сказала она, наклоняясь вперед, чтобы пожать Отцу руку. Кэт уже разобралась в нем, хотя внешне ничем это не обнаруживала, и понимала, что он бы смутился, если бы она обняла его.
Вот такая она, Кэт. Умеет обращаться с людьми и знает, как сделать так, чтобы они не напрягались.
– Все будет нормально, если баран выздоровеет, – ответил он.
– Так он все еще болеет? – спросил я.
– Вроде бы идет на поправку, – сказал Отец. – Но пока трудно сказать. Лейт говорит, надо приглядывать за ним.
Зная Отца, я не сомневался, что он будет проверять состояние барана ежечасно.
– Мама и папа кланяются, – сказала Кэт. – Они очень огорчились, узнав о кончине Старика. На свадьбе им было так приятно с ним познакомиться и поговорить.
По правде говоря, он тогда выпил одну за другой несколько пинт и только тогда перестал дуться. А потом его уже было не остановить. Это с его подачи все распевали в два часа ночи, когда официанты уже убирали помещение. Не человек, а кремень, говорил народ. Про такого второпях не забудешь.
– Люди уходят, когда наступает их черед, – отозвался Отец. – Что тут сделаешь.
Он глянул в зеркало, и машина тронулась. Кэт посмотрела на меня. Отец повел себя точно так, как мы оба ожидали, и, должен признаться, я был этому рад. Если бы он лил слезы и был многословен, я бы растерялся.

&amp;

Проехав по мосту Эдисфорд над Риббл, мы выехали на длинную прямую дорогу к долине. Осень была в самом разгаре, и на сенокосных лугах, готовых к вспашке, паслись стаи ворон. С платанов и буков с каждым порывом ветра облетало все больше листьев, стоячая вода покрылась рябью. Пашни были убраны до следующего пахотного сезона, и волнистая поверхность открытых полей простиралась до самых изгородей и опушки леса.
Об этих полях я думал, когда стоял в глубине классной комнаты в Черчмидс, мечтая о каникулах. Я ощущал некое беспокойство еще до того, как узнал о Старике. Не то чтобы я был как-то особенно несчастлив, занимаясь своей работой – мальчики в целом вели себя хорошо, им нравилось учиться, – но я постоянно ловил себя на том, что думаю об Эндландс чаще, чем раньше. С фермы я уехал, когда был едва ли старше моих выпускников, и, слушая во дворе их хвастовство по поводу воображаемых успехов у девушек из колледжа «Квин Мэри» или глядя, как они ковыряют свои прыщи на собрании в клубе, я начинал понимать, что принял когда-то решение, ничего толком не зная о жизни. Как и все подростки, я жаждал уехать из дому при первой же возможности, и мне вовсе не приходило в голову, что у этого поступка может быть своя цена. Но ведь у молодого человека должны быть свои привилегии, не так ли? Эгоизм. Невежество. Слепота…
Если у Кэт и было когда-то похожее желание прокладывать в жизни свой собственный путь, она его подавила, в отличие от меня. Она пустила корни в Саффолке, на своем небольшом клочке земли. Она не была уроженкой Саффолка, нет, она родилась в Хэрроу, где Его преподобие выполнял обязанности викария в церкви Святой Троицы, но в Дунвике она жила с тех пор, как ей исполнилось одиннадцать, и считала своим домом обширные поля и облака, так вдохновлявшие Констэбля. Как она говорила, ей нравится смотреть вокруг. Так много Англии втиснули сюда, ради собственного блага нации, разумеется.

Ясность обзора измерялась зданиями церквей, которые мы могли видеть из окна спальни. Когда шел дождь, дальше места работы Преподобного на другом конце деревни уже ничего нельзя было разглядеть, но в ясные дни взгляд достигал кремниевой башни церкви Святого Хуберта и скользил дальше, до серого горизонта, где плоская земля становилась морем.
– Если случится потоп, – предупреждал я, – мы будем брошены на произвол судьбы.
Но она уже придумала, говорила она. Надо поднять дом на сваи. Это не поможет, убеждал я. Когда арктические льды растают, говорил я ей, вся страна начнет накреняться вдоль оси где-то в районе Дерби. Север поднимется, юг уйдет под воду. Еще пара-тройка десятилетий, и я буду добираться до работы на веслах, говорил я. Лучше уехать отсюда при первой возможности.

Она могла бы заметить, что шутки подобны крышкам на глубоких колодцах, хотя никогда не спрашивала, счастлив ли я. Вероятно, потому что знала, каков будет ответ.
Всякий раз, когда мы говорили с Кэт об Эндландс, она представляла мою прежнюю жизнь на ферме так, будто все это осталось навсегда в прошлом. Да, здесь мило и симпатично, ведь прошлое не может быть другим, правда? Но она сама здесь будет играть роль гостьи, и не более того. И ферма – никоим образом не то место, где она могла бы жить. Но когда она увидит Эндландс, она изменит свое мнение. Она почувствует, как бесценно это место. Так же бесценно, как дитя, которому предстоит появиться на свет к следующему сбору урожая.

&amp;

На проселочной дороге Отец выжал газ и ударил обручальным кольцом по рулю.
– Глянь-ка, Джон, нет ли там моей зажигалки, – сказал он, и я, копаясь среди старых чеков и пластиковых пакетов, валявшихся на приборной доске, наткнулся на коробку разрывных пуль, купленных им у Хейлвуда.
– Господи, Отец, на кого ты собираешься охотиться с ними?
– Я видел оленей в пустошах, – ответил он.
– Оленей? – переспросил я. – Ты уверен? Я думал, они давно уже ушли отсюда.
Сам я не видел оленей в этих местах с тех пор, как закончил школу.
– Что плохого в том, что на пастбищах есть олени? – спросила Кэт. – Я не понимаю.
– Мы не можем допустить, чтобы они приближались к овцам, милая, – ответил Отец. – Они разносят заразу. У меня уже есть больное животное, и я не хочу, чтобы заболели другие.
– И что вы будете с ними делать? – продолжала спрашивать Кэт. – Отгоните их?
Отец взял у меня зажигалку, которую я нашел под пачкой старых эвкалиптовых леденцов от кашля.
– Боюсь, это будет нечто более окончательное, милая, – ответил он.
– Вы хотите сказать, что убьете их? – уточнила Кэт.
– Угу, – ответил Отец. – Так будет лучше всего.
– Разве они ничьи?
– Ничьи или чьи-то, – отозвался Отец, – от них придется избавиться.
Он переключил скорость и, закашлявшись, стукнул кулаком по груди. Стало быть, легкие снова дают о себе знать. Каждый год в это время кашель возвращался, как исландские гуси на Брайардейльские топи, пока снег не погонит их дальше на юг.
– Ты что, с таким кашлем отправишься в пустоши? – с недоверием спросил я.
– Правда, Том, кашель нехороший, – поддержала меня Кэт.
– Бывало и похуже, и ничего, выжил, – отмахнулся Отец.
– Пусть так, – настаивал я. – Но все-таки сходи к врачу. Наверняка ты сможешь записаться на завтра наутро, перед похоронами.
– У меня слишком много дел, – ответил он.
– А почему бы Джону не позвонить? – сказала Кэт. – Он договорится, чтобы доктор приехал к вам.
Он кинул на нее взгляд и слегка качнул головой. Врачей он не любил. Так было всегда. Единственный врач, посетивший ферму за последнее время, был тот, что объявил о смерти Старика.
– Со мной все в порядке, – заявил он, доставая из-за уха самокрутку и закуривая.
Лицо и волосы у него всегда пахли табаком. А еще соломой и сладковатой смесью отсыревшего дождевика и пота. Этот крепко настоявшийся дух так глубоко въелся в него, что, даже после того как он долго тер руки и лицо куском карболового мыла в раковине на кухне, его кожа почти сразу же снова начинала источать все ту же смесь запахов, и я не сомневался, что и в переполненном людьми помещении смог унюхать бы его через минуту.
По салону поплыл табачный дым. Отец зашелся в грубом кашле и только тогда опустил стекло. Он всегда слишком много курил, но в это время года, похоже, самокрутка постоянно была при нем. В октябре начинается очередной цикл воспроизводства овец, будущее стада зависит от очень многих вещей, и большинство из них он не мог контролировать. Овцы должны пережить весну и лето, не утонуть в топях и не подцепить болезнь, сено в амбаре должно хорошо дозреть, баран должен рваться покрыть овцу, а овца – быть готовой к спариванию. Но те проблемы, которые были ему подвластны, как, например, олени, решались быстро.
Он снова закашлялся, и Кэт слегка толкнула меня локтем. Но уговаривать его показаться врачу было бесполезно. Жизнь в долине делала незлобивых людей упрямыми, а пожилых превращала в стариков. Особенно осенью.

Я по себе это вижу. Заметил за последние несколько лет на День Дьявола и при Загоне. Адам смеется над моей согбенной спиной и называет меня дедушкой. Не дают покоя суставы, и я вчитываюсь в этикетки на тюбиках с разными снадобьями в надежде, что они принесут обещанное облегчение. Болит то в одном месте, то в другом, боли возвращаются, как будто им от меня что-то нужно. Старик об этом всегда говорил.
Вспоминаю, когда я был маленьким и холод и сырость сковывали его ноги так, что ему приходилось оставаться в постели, меня посылали к нему наверх с чашкой горячего чая, куда он в качестве лекарственного средства не забывал плеснуть виски из бутылки, всегда хранившейся у него под подушкой.
– Дай-ка ручонку, Джонни-паренек, – говорил он, зажав окурок в углу рта и вытаскивая рубашку из штанов.
Он замечал, что я хочу понять, где у него болит.
– Слышишь? – продолжал он, прижимая мои пальцы к бедру. Когда он перемещал ногу, головка кости и суставная сумка терлись друг о друга, издавая сухой треск, как будто в суставе сыпался песок.
– Что это? – спросил я.
– Баран разбил, – сказал он, и окурок дернулся у него во рту. – Череп у него – что тебе хренова шар-баба. Смотри, Джонни-паренек, никогда не забывай, что с барана нельзя глаз сводить.
Со Стариком всяких бед случалось больше, чем с кем бы то ни было в долине, и не обязательно по его бесшабашности, хотя пару шрамов он получил во время бурных ночей в «Пастушьем посохе», а потому, что он принадлежал к поколению, которому свойственно было работать руками, а не применять машины. Он топором рубил деревья в ясеневой роще. И овец он стриг вручную, как это делал его отец, Джо Пентекост, теми же самыми ножницами, не потерявшими за сотню лет упругости пружины. А вскоре после свадьбы ему пришлось надеть обручальное кольцо на правую руку, после того как разъяренная свинья, принадлежавшая Бисли, отгрызла почти целиком его «священный палец» (как он сам его называл). В ходе естественных процессов кольцо (раз уж не сам палец) в конце концов вернулось к нему, и Старик, промыв его под краном во дворе, снова надел его.
– Вот ужас! – поразился я.
– Твоя бабуля сотворила бы со мной нечто похуже, чем эта свинья, если бы я не нашел кольцо, – изрек Старик.
Я не знал Бабушку Элис – она умерла задолго до моего рождения, но из того, что я слышал о ней, только она одна и не оставляла попытки держать Старика на коротком поводке. Она была настоящая горянка, с характером твердым, как кремень.
– Когда-то и у тебя будут такие руки, Джонни-паренек, – говорил Старик. – Посмотришь на них и скажешь сам себе, что вкалывал всю жизнь.
Именно этого я хотел больше всего в жизни. Хотел, чтобы руки у меня не были такими, как у детей в деревне. И чтобы пальцы у меня были без ногтей, и шрамы во всю грудь. Хотел, чтобы большой палец щелкал, как затвор пистолета, всякий раз, когда я пошевелю им, а каждая кость в теле пела свою песню. Когда бы мне ни случалось порезаться, я растравливал рану, как только она начинала затягиваться, так что к тому времени, как я пошел в старшие классы школы, у меня на теле красовалось целых три основательных шрама: один на правой руке, между большим и указательным пальцами, другой над бровью, от удара кулака Ленни Штурзакера, и третий на локте, его я мог видеть только в зеркало.
Кэт взяла меня за руку и выглянула в окно, одновременно проводя большим пальцем по мозолистой ладони. Ей нравились мои руки. Помню, мы только познакомились, и она осмотрела их дюйм за дюймом, как гадалка, выискивая что-то в линиях и рубцах – что-то, что уверит ее в счастливом будущем.
Думаю, по сегодняшним стандартам мы поженились довольно быстро: прошло менее полутора лет между той нашей первой хмельной вечеринкой на тридцатилетии Аманды Стьюарт и тем днем, когда мы обменялись кольцами. Но ощущения поспешности вовсе не было, и если кому-то из наших друзей так показалось, они ничего нам об этом не говорили. Как-то не было причины ждать дольше. Еще год или два не сделали бы нас увереннее в своем решении. Но за последние пару месяцев, однако, я начал замечать, как менялась Кэт каждый раз, когда нам приходилось проходить мимо свадебной церемонии. У нее появлялось то же самое выражение, что и сейчас, когда мы проезжали через хутор Уайтхолл, и она смотрела, как кто-то сметает конфетти и листья с кладбищенских ворот у церкви.
– Как красиво, – заметила она.
В ее голосе прозвучала нотка сожаления, позаимствованная ею у матери. Барбара во время нашего бракосочетания все силилась улыбаться, явно думая при этом, что ее Кэт, дочери викария, Господи, пристало идти по приделу церкви Святого Леонарда под звуки органа, эхом разносимые до самого купола, а не вручать себя мне в здании муниципалитета рядом с супермаркетом.
Разумеется, она считала этот выбор результатом моего растлевающего влияния на дочь и не могла – или не хотела – видеть, что, возможно, сама приложила к этому руку. Когда мы объявили о помолвке, Барбара немедленно взяла на себя руководство свадебными приготовлениями, и, чтобы отвоевать обратно контроль за ситуацией, Кэт в один прекрасный день за обедом сообщила, что матери не нужно больше волноваться о псалмах и проповедях, что мы уже вошли в контакт с Бюро регистраций города и зарезервировали место в очереди на пятое июня. В очереди?! Слово застряло у Барбары в горле. Зарезервировали? Звучало так, будто мы собрались на тренировку к инструктору по горным лыжам, а не сочетаться браком.
Она проплакала все время, пока пекла клафути, задуманное ею на десерт, и потом плакала с небольшими перерывами все шесть месяцев, пока к ее дому не подъехало такси, чтобы отвезти ее и преподобного отца в Бюро регистрации браков. Кэт, со своей стороны, выглядела так, будто мероприятие полностью ее устраивало, но, пока мы сидели на кожаной банкетке, дожидаясь своей очереди, я видел, что она жалеет, что настояла на своем. Честно говоря, я думаю, она все бы отдала, чтобы бракосочетание прошло в церкви, с кружевами, колоколами, певцами в рюшах и прочим.
– Вы с миссис Пентекост венчались в церкви, верно? – спросила она у Отца.
– Угу, милая, – отозвался он.
– В деревне?
– Ага, у Святого Михаила, – сказал Отец.
– Джон показывал мне фотографии его мамы, – продолжала Кэт. – Она была такой красивой.
На самом деле не была. В том смысле, как это обычно понимается. Но Отец слегка улыбнулся в ответ и перевел взгляд на дорогу.
Кэт начала что-то говорить, но умолкла, когда мы выехали из-под деревьев и с левой стороны нашим глазам открылось ущелье. Лишь хлипкое проволочное ограждение, обвешанное клочками шерсти, не давало автомобилю соскользнуть в пенящийся внизу поток, но Отец ездил по этой дороге в любое время года, днем и ночью, и теперь невозмутимо закладывал один вираж за другим.
Ветер крепчал по мере того, как мы поднимались все выше, и Кэт стиснула мою руку. Когда мы добрались до Сайк Хаус, особняка грязно-коричневого цвета, стоявшего в отдалении от дороги под сенью каштанов, ветер перерос в шторм, и листья и ветви деревьев разметало вдоль всей Просеки, как называлась дальше наша дорога.
Приблизительно три мили дорога вилась через холмы на север, а далее, у Вайрсдейла, она спускалась вниз к торговым городкам, от которых отходили боковые дороги к портовым поселкам на побережье. На протяжении многих веков по этому пути, мрачному, болотистому, через холмы шли караваны вьючных лошадей.
– Люди, они ж как вода, Джонни-паренек, – говорил Старик, – всегда найдут лазейку, на что бы там ни наступали их ноги.
Состояние дороги всегда зависело от прихотей погоды, и Старик помнил Просеку, когда она еще была не более чем грязной тропкой, осенью превращавшейся в полужидкое месиво. А летом поднятая пыль густым рыжим маревом следовала всем ее поворотам. После даже короткой грозы верхний слой земли стекал в бурных потоках воды, так что лошади должны были брести миля за милей по колено в воде, таща за собой телеги, как сани. В самые суровые зимы долина бывала отрезана от остального мира по несколько дней. А тогда, после Бури, пробраться в долину или выбраться из нее смогли только спустя несколько недель. К тому времени все, что произошло, все, что натворил там Дьявол, уже стало преданием.

&amp;

И по сей день не существует в долине указателей деревни Андерклаф или нескольких домов хутора Эндландс. Всякий, кому нужно в долину Брайардейл, знают, где они находятся, а если чужак попросит объяснить, как туда добраться, ему скажут, что повернуть надо между скотобойней и буковым лесом.
Сорока футов высотой, слоноподобные, искривленные, буки, как рассказывал Старик, достигли почтенного возраста уже во времена Джо Пентекоста. И каждое дерево он тогда назвал по-своему.
– Теперь, Джонни-паренек, я запрятал у тебя в головке их имена, а ты смотри не выпускай их снова на волю. Деревья, они чудные на этот счет.

И я сдержал слово. Я никому о них не рассказывал: ни Отцу, ни Кэт. Я даже Адаму ничего не говорил. А ведь он, такой любознательный и пытливый в свои десять лет, был бы в восторге, узнав, что у деревьев есть имена, и они могли бы помочь создать в его воображении их образы. Как, по его мнению, выглядят деревья? Как он представляет себе их высоту? Я поднимал его и сажал на ветку, а он слушал, как ветер шуршит листьями в верхушках деревьев, но он знает только, что ствол, до которого он дотрагивается, может расти вечно, как рос в сказке бобовый росток.
В самой долине поначалу и смотреть-то нечего. Несколько полуразрушенных стен, брошенный деревянный вагончик гниет здесь уже годами. Тишина такая, что куница без спешки может прогуляться через дорогу. Затем мили две с половиной вдоль реки тянется насыщенный влагой и заросший папоротником лес, и только потом появляется Андерклаф. Кэт смотрела из окна, как облако наползало на утесы, будто пороховой дым на поле боя, оно окутывало и снова открывало заросли остролиста и рябин, что росли в расщелинах скал. Полил дождь как из ведра, потом как из десятка ведер, и Отец включил щетки на лобовом стекле на максимум, так что глазам они представлялись какой-то вибрирующей аркой.
Дорога спустилась ближе к реке Брайар, несущей свои разлившиеся бурливые воды, и далее так и шла вдоль берега до самойдеревни.
Когда показались первые дома, я сразу же понял, что Кэт разочарована. Думаю, она ожидала увидеть Андерклаф, уютно расположившуюся в долине, а не зажатую посреди скал и плохо освещенную, как будто ее забыли на дне темного мешка. Она не представляла, что деревня так разрослась, что так силен в ней шум от реки и что высящиеся вокруг холмы окажутся слишком крутыми, чтобы дома и деревья здесь могли отбрасывать длинные тени.
– А здесь симпатично, правда? – произнесла она, хотя не было никакой необходимости льстить Отцу.
Он первый согласился бы, что место выглядело запущенным: дорога представляла собой сплошные выбоины и заросла травой, стоявшая по другую сторону реки старая суконная фабрика – Арнклиф, как ее называли все в долине, – была заброшена еще в те времена, когда сам он был мальчишкой. Сначала это было скромное кустарное производство, и хотя открытые впоследствии ткацкие цеха и достроенный следующими поколениями дополнительный этаж сделал здание самым крупным в Андерклаф, оно, тем не менее, выглядело крошечным на фоне холмов.
– Как жалко, – произнесла Кэт, глядя на противоположный берег реки. – Интересно было бы посмотреть, как она работает.
Она опоздала лет на пятьдесят. Во время войны цеха километрами производили саржевую ткани цвета хаки и одеяла для военных госпиталей. В дальнейшем, когда оказалось, что половина работавших на фабрике ткачей погибли на фронте, а страны Содружества с их дешевой рабочей силой и станками зажили самостоятельно, собственники компании, некоторое время побарахтавшись, передали фабрику под внешнее управление. В пятидесятые годы рухнула крыша, а цоколь с выгравированным на нем именем «Арн-клифф» разбился, и его осколки так и остались валяться на земле.
Насколько мне известно, фабрика пару раз меняла хозяев, и у них были планы выровнять площадку и построить на ней дома. Позднее, когда в моду вошло селиться в руинах индустриальных зданий, возникла идея сделать в существующих зданиях квартиры. Но годы шли, ничего так и не было сделано, и здания все больше ветшали. Сейчас окна забиты металлическими пластинами, но в тот год, когда умер Старик, они были настежь открыты непогоде, разбитые одно за другим деревенскими мальчишками.
Вода в реке под неясно вырисовывающимся силуэтом фабрики была цвета виски, мутная у берегов, как всегда летом заросших крапивой и борщевиком, так что проток под фабрикой оказался полностью скрыт от глаз. Кирпичное сооружение в пятнах мха, крошащего тут и там кладку, когда-то прокачивало воду, создавая перепад, который и заставлял вращаться фабричное колесо. Время никак не повредило колесо, хоть оно теперь и собирало плывущие по реке куски дерева и всякий мусор – результат жизнедеятельности деревенских. За десятки лет в результате заиливания дна уровень воды поднялся, так что ступени фабрики исчезли в стоячей воде, колеблемой время от времени ветками и листьями, пивными банками да пакетами из-под чипсов. Я всегда старался держаться подальше от реки в этом месте, рядом с Арнклифф. Упадешь – и попробуй выберись. На покрытом слизью кирпиче ни рукам, ни ногам не за что зацепиться. И вместе с последним вздохом ты проглотишь горсть окурков и куски плавающего дерьма.
Я не говорил Кэт – зачем ей это знать? – что в то лето, когда я закончил начальную школу, именно там, у фабрики, среди покачивающегося на волнах мусора и нашли тело Ленни Штурзакера.

Как и многие другие мои одноклассники, он жил на Нью Роу, улице из восемнадцати домов на этой стороне реки. Дома, как и все остальные постройки в долине, были сложены из темного, будто закопченного кирпича, который сырой воздух сделал еще темнее. Надо сказать, им была не чужда предусмотрительность, этим Арнклиффам: каждому дому был отведен небольшой участок земли, чтобы рабочие могли выращивать собственные овощи и сажать фруктовые деревья. Некоторые действительно так и использовались, но в основном огороды дичали и зарастали сорняками или же были вымощены плиткой с единственной, кажется, целью – хранить там заржавленные мопеды и сломанные микроволновки.
На улицах постоянно пахло дымом; из угольных каминов дым поднимался по трубам вверх и попадал под дождь, так что деревья окутывала рыжая мгла. В такие дни уличные фонари включали рано, и народ сидел по домам, оставив деревню в распоряжение галок, всегда гнездившимся там в огромных количествах, и их крики перекрывали даже шум от реки.
Вот и сейчас, когда Отец подъехал к деревне, целая орава их поднялась с моста и, хлопая крыльями, устремилась на крышу дома Бекфутов. Сам дом не слишком изменился с тех пор, как мальчишкой я приходил к ним вместе со Стариком, когда у него были фазаны или бекасы на продажу. Не сказать, чтобы он много имел с них, так, чуть-чуть, чтобы сыграть в субботу вечером в пабе несколько партий в джин-рамми. Но дичь служила ему хорошим предлогом выведать у Алана Бекфута последние деревенские новости, слухи о которых доходили до Эндландс. Кто что сделал. Кого видели в «Пастушьем Посохе». Кто уже стоит одной ногой в могиле. Кто из женщин выглядит на все сто всякий раз, когда муж уходит работать в ночную смену. Если во время разговора они переводили глаза на меня, это значило, что разговор не предназначался для моих ушей, и я переходил на другой конец прилавка посмотреть, как отделенные от зала потертыми панелями из пластика братья Бекфут режут и крошат еду. Их движения были настолько молниеносными, что невозможно было уследить, как они умудряются даже одну минуту проработать, не порезав себе что-нибудь жизненно важное. И, тем не менее, я ни разу не видел, чтобы кто-то из семьи Бекфутов поранился до крови или ходил в бинтах. А если посмотреть на руки Алана, то никогда и в голову не придет, что они могут держать мясницкий топор или пилу для костей. Руки у него были, как у женщины: белые, безволосые, с тонкими пальцами. Такие пальцы можно увидеть у пианистов. Их идеальное состояние вызывало удивление, особенно если учесть «ленивый глаз»Алана. Но, в конце концов, неловкий мясник недолго останется мясником, и, возможно, именно благодаря слабому зрению он проявлял особую осторожность, когда работал с ножом.
– Он ведь заказывал барашка на День Дьявола? – спросил я, увидев, что Бекфут переворачивает табличку с положения «Открыто» на положение «Закрыто».
Отец кивнул.
– Угу, – ответил он. – Старик забрал его неделю назад.
– Я никогда раньше не слышала о Дне Дьявола, пока не познакомилась с Джоном, – заметила Кэт, обращаясь к Отцу.
– Ну да, откуда ж тебе знать, – отозвался Отец.
– А Билл, я слышала, играет на скрипке? – с улыбкой поинтересовалась Кэт. – Не представляю, как это у него получается.
– Предполагается, что мы все будем выступать, – сказал я.
– Даже я? – спросила Кэт.
– Ты можешь что-нибудь спеть, – заявил я. – Я же слышал, как ты поешь.
– Я не знаю ни одной песни из тех, что здесь поют, – возразила она.
– Ну, выучишь что-нибудь по-быстрому, – ответил я.
– Старик, наверно, веселился в этот день, – сказала Кэт.
– Ну, это ж праздник для детей, – ответил Отец, – так что да, осмелюсь сказать, что он радовался, когда этот день наступал.
– Ну ладно, Отец, – сказал я, – не помню, чтобы ты когда-нибудь жаловался по поводу вечеринки.
– Да все это полная чушь, – сказал он. – Не понимаю, зачем мы продолжаем эту бодягу с праздником. Только зря загубим еще одно хорошее животное.

На День Дьявола мясное блюдо всегда готовилось из барашка, появившегося на свет первым по весне, неважно какого пола. Как только новорожденный ягненок соскальзывал на соломенную подстилку, ему тут же на ухо прикрепляли красную бирку, чтобы, когда подойдет время, его легко можно было найти среди овец стада. Барашка отводили к Бекфуту, там ему перерезали горло и оставляли висеть неделю, после чего разделывали.
Кострец нарезали кубиками – эта часть туши шла для тушения в котелке. Бекфут получал ногу и все то, что оставалось, после того как тушу разрезали на три части, чтобы разложить по морозилкам на каждой ферме. Мяса хватало на несколько обедов в зимнее время.
– Это то самое место, про которое ты мне рассказывал? – спросила Кэт, протирая запотевшее стекло, чтобы разглядеть следующую дверь – деревенского магазинчика. – Господи, ты прав, он точно такой же, как у бабушки с дедушкой.
Магазин Вигтона относился к числу тех местных торговых точек, которые в других местах давно уже прекратили свое существование. Витрины были затянуты пленкой, чтобы выставленные в них товары не выцветали от солнца, хотя полезнее было бы сосредоточиться на том, чтобы они не выцветали от старости. Сама витрина выглядела так же, как всегда: игрушечные корабли, рыболовные сети, бульварные романы из жизни Дикого Запада на вращающейся стойке, которая больше не вращалась; многочисленные картинки-пазлы, предлагающие складывать из кусочков картона замки, морские гавани или размытые изображения котят; а также груды коробок с игрушечными железными дорогами Хорнби, с мостами разнообразных конструкций и тепловозами всех видов. Такого богатства хватило бы, чтобы развернуть масштабную игру добичинговой эпохи.
С сыном Вигтонов, Дейви, я учился в одном классе. Неизменно краснощекий и потный, он потом нанялся уборщиком на скотобойне и каждый день выгребал оттуда внутренности забитых животных и нагружал тележки овечьими головами. По словам Старика, Дейви остался таким же затюканным, каким был в одиннадцать лет, и его третировали все те же Сэм Штурзакер, Джейсон Ирби и Майк Муркрофт, наши бывшие одноклассники, которые, как и он, после окончания школы пошли работать на скотобойню. Как только его не дразнили – Свинка Винтон, Грязнуля, – бросали ему в чай овечий глаз, засовывали копыто в карман куртки, впихивали свиное ухо в сэндвич, приготовленный его матушкой на ланч. Свинка Вигтон. Пачкун. Мамочкин Свиненыш.
Но больше им нечего было сказать, поскольку они тоже по-прежнему жили с родителями. Штурзакеры и Ирби были соседями по Нью Роуд. Муркрофты жили во втором из девяти домов, как раз между Вигто-нами и школой. Это были самые старые дома в деревне, и воображение отказывалось представить их чем-то иным, нежели облупленными развалюхами, смиренными, как богадельни. Крошечные наделы отделялись друг от друга заборами разной высоты, и сделаны они были из самых разных материалов. Заметно было, что при необходимости их латали тем, что оказывалось под рукой. Садики перед домами заросли травой, и детские велосипеды и пластмассовые игрушки оказались полностью скрыты под длинными стеблями сорняков. Из-за этого два последних дома выглядели на их фоне совершенно неуместными с их свежепокрашенными фасадами и подстриженными газонами. У залитых дождем входов стояли два старикана – Лоренс Дьюхерст и Клайв Вард. Они переговаривались, пили чай и курили. Когда мы проезжали мимо, оба перевели взгляд на машину и приветственно покивали, смутившись при виде Кэт в «Лэнд Ровере» Пентекостов, как смутило бы их любое отклонение от нормального хода вещей.
В Андерклаф ничего не менялось. Ничего по-настоящему не происходило. Из заголовков «Ланкашир Газетт», что висела на уличном стенде рядом с домом Вигтонов, всегда следовало, что где-то в других местах постоянно происходили самые ужасные вещи. Взять хотя бы двух малышей в Барнли, растерзанных собаками.

&amp;

Мы ехали через деревню, и Кэт улыбалась. Она впервые увидела то, что я описывал ей много раз с тех пор, как мы познакомились. Вот моя школа, она же Отцова школа, в ней же учился и Старик. Казарма темно-коричневого цвета. Наверху, на крыше, висел колокол, рядом вертелся флюгер-петушок. Школу закрыли на осенние каникулы. На окнах были намалеваны осенние листья, тыквы, силуэты крадущихся кошек и ведьм верхом на метлах. До Хэллоуина оставалось совсем немного, скоро детишки начнут обходить дома и выпрашивать сладости. По Нью Роуд пойдут младшие, подростки будут взрывать петарды на кладбище. В Эндландс мы никогда не праздновали Хэллоуин. Мы справляли День Дьявола.
Кэт с улыбкой повернулась ко мне. Ее явно забавляло представлять меня мальчишкой, разве что чуть постарше ее воспитанников в детском саду.
– Какая прелесть, – сказала она. – Все здесь такое крошечное.
Это верно. Всякий раз, возвращаясь сюда, я удивлялся, как мы все вообще помещались здесь, в школьном дворе, во время перемен. А спортивная площадка была когда-то, несомненно, достаточно велика, чтобы мы могли демонстрировать атлетическое совершенство – или недостаточное физическое развитие.

Именно из-за того, что я с большим отрывом обогнал Ленни Штурзакера в забеге, он после школы схватил меня за шкирку и дал кулаком в глаз, чтобы отомстить за свой позор. Он бы мне и второй фонарь поставил, но я вырвался из его железной хватки и бросился наутек через кладбище церкви Святого Архангела Михаила. Вслед мне неслись угрозы и разнообразные обещания, но я мгновенно перемахнул через ограду за церковью и бросился бежать по Задку Архангела, заросшему травой бетонному проезду, отделявшему церковный сад от Салломского леса.
Это было место, куда всегда приходили и до сих пор приходят деревенские ребята постарше – курить, распивать алкогольные напитки и заниматься друг с другом вещами, описывать которые тягостно. Очевидно, в попытках уговорить молодое поколение этого не делать в школе нас периодически предупреждали о том, что Задок Архангела принадлежит церкви и, если мы будем туда ходить, это будет означать посягательство на чужую собственность, и тогда придется вызвать полицию и все такое прочее. На эти предостережения внимания никто не обращал, и представители властей туда никогда не являлись. Трудно был предположить, что кого-то вообще интересовал Святой Михаил. Когда Отец был молодым, люди сочетались там браком, деревенские опускали младенцев в купель, но в мое время здесь собирались только отпевать покойников.
Когда мы проезжали мимо церкви, я заметил, что по сравнению с тем, что я видел весной, она еще сильнее обветшала. Шифер на крыше позеленел из-за нападавших мокрых, гниющих листьев, фартуки вокруг водосточных труб были наполовину оторваны ворами – видимо, злоумышленники были либо плохо оборудованы, либо их что-то напугало и они не успели отодрать полностью свинцовые пластины. Можно было бы усмотреть тут достойный всяческой похвалывызов, последний рубеж обороны: церковь все еще стояла, все еще была готова бороться с заклятым врагом – «Пастушьим посохом», – как это делала во все времена. Но в этой войне на истощение бар был явно в выигрышном положении, чему, очевидно, не приходится удивляться, и висящие у входа корзинки с папоротником чествовали победу над заросшим сорной травой двором с могильными плитами, где завтра утром ожидается пополнение.
И все-таки невозможно поверить, что Старик умер. Что, когда мы доберемся до фермы, его там уже не будет. Что он ушел, чтобы присоединиться к другим почившим Пентекостам – его отцу, Джо и брату Филиппу, чье имя на памятнике погибшим воинам покрылось лишайником вместе с десятком других. Казалось справедливым, что имя Пентекоста было высечено на камне как напоминание о том, что дальше все, что там, за каменным крестом, принадлежит фермерам… Здесь начинаются Эндландс, и дорога уходит дальше, вглубь Салломского леса.
В это время года тишина здесь стоит почти полная. В канавах неспешно гниют листья и отсыревшие ветки, и по этому запаху разложения Адам узнает, что осень подходит к концу. По запаху, а еще по стуку топора, раздающемуся во дворе, когда я колю дрова. По запаху и вкусу ежевичного варенья, которое мы под зиму тоннами закладываем в погреб. И я рассказываю ему, что в это время осенний лес переходит во владение Старого Абрахама, борова Бисли. Этот грубый, но трудолюбивый садовник разроет своим пятачком корни папоротников и сжует все орляки, так что по весне деревца в молодой ясеневой рощице получат нужное им для роста пространство и свет. Не скажу, чтобы мы часто видели его за этим занятием. По мере того как сезон подходил к концу, он уходил все глубже в лес, выискивая желуди и грибы, пока наконец в декабре Анжела не приходила за ним и забирала его домой.

Мы ехали примерно полчаса, когда Отец затормозил и остановился: в этом месте со стороны деревьев вился дымок. И тогда он объяснил, в чем была настоящая причина его кашля.
– У нас вчера был пожар, – объявил он. – Дальше вглубь леса и до самой реки.
– Господи, Отец, почему же ты не сказал мне?
– А что толку? – отозвался он. – Тебя же не было, правильно? В любом случае, сейчас уже все кончено.
– Не уверен, – возразил я, глядя, как дым поднимается между стволами.
– Это остатки тлеют, – сказал он.
– Страшный был пожар? – спросила Кэт.
– Ну, наверно, симпатичных пожаров не бывает, – заметил Отец.
– В смысле, много сгорело? – уточнила Кэт.
– Достаточно, – ответил Отец, глядя в окно. – Мы целый день тушили.
– Вы сами сбивали огонь? – удивилась Кэт. – Пожарных не вызывали?
– Милая, да пока бы они сюда добирались, тут все сгорело бы дотла, – отозвался Отец.
– Как это случилось? – спросил я.
– Билл уверен, что это малец Штурзакеров устроил, – ответил Отец.
– Который? Винни? Ну, я бы не удивился, – заметил я.

Я встречал Винни Штурзакера всякий раз, когда приезжал в Долину. Парень болтался на Нью Роуд с огромным дедовым мастиффом, которого он выводил на реку погадить. Винни было только десять, но он уже умел бросать по сторонам презрительно-насмешливые взгляды, как это свойственно всем подросткам, прогуливающимся на Задке Архангела. Кроме того, он был большой специалист тащить все, что плохо лежит, и каждый раз, когда он являлся в деревенский магазин, миссис Вигтон глаз не сводила с прилавка, в то время как мистер Вигтон расправлял журналы и проводил рукой по рядам туалетных сумочек и всему остальному, вокруг чего отирался Винни, притворяясь, что просто смотрит.
– Ребенок не может это сделать, – возразила Кэт. – Дети не способны на такое.
– Ну, если Винни Штурзакер пошел в отца, – сказал я, – он, не задумываясь, бросит горящую спичку в сушняк.
– Ты говоришь, как Билл, – заметил Отец.
– А кто еще это может быть?
– Не знаю, – отозвался Отец. – Может, и вообще никто.
– А в деревне ничего не видели?
– Бетти Вард утверждает, что видела, как Винни направлялся в лес, – сказал Отец. – Но ее послушать, так она вообще много чего видит.
– Может быть, она говорит правду, – сказал я.
– Бог его знает, – отозвался Отец. – Как бы то ни было, сейчас уже все кончено. Что толку зря время терять. Меня овцы ждут.
От порыва ветра по крыше «Ленд Ровера» застучали капли дождя, яростно забарабанили падающие с буков желуди, и машина тронулась с места. Кэт взяла меня за руку и не отпускала, пока мы не выехали из-под деревьев.
Когда мы проезжали мимо фермы Дайеров, из-под длинной крыши скотного двора до нас донеслось гоготание гусей и мычание айрширов. А дальше дорога шла через пересеченную открытую местность. Отец сказал, что всю неделю почти без перерывов шли дожди, шторм иногда продолжался целый день. В Эндландс все, казалось, было пропитано водой. Побуревший папоротник у обочины склонился до земли, заросли тростника всплыли, а дальше разливалась шумливая Брайар, подбираясь к бетонному мосту, ведущему к ферме Бисли. Река уже затопила поле, где они раньше держали лошадей – трех состарившихся жеребцов, которых у них рука не поднималась отдать на удобрения или на клей. Жеребцы принадлежали Джиму, а не Анжеле, как и другие одряхлевшие живые твари, которых он приютил у себя на ферме. Пока он был жив, сколько я себя помню, ферма Бисли служила убежищем для хромых собак и ослепших осликов, безухих кошек и в какой-то момент даже шелудивого павлина, оглашавшего своими воплями долину.
Ферма Пентекостов была последней из трех дворов. Дом кремового цвета, загон для ягнения, туалет и амбар с сеном сгруппировались вокруг овчарни, используемой для кормления овец перед случкой и самой случки. И все здесь казалось игрушечным на фоне окружавших долину гор.
Поколение за поколением Пентекосты выращивали овец, Дайеры разводили гусей и молочных коров, а на другой стороне реки рыжие тамвортские свиньи, испокон веков ковырявшиеся в грязи на склоне перед фермой Бисли, дали название этому склону, который в их честь стал называться Свиной Холм.

Дорога шла дальше мимо фермы Отца, минуя два небольших сенокоса, и заканчивалась у металлических ворот, за которыми до самого Фиенсдейльского ущелья расстилались Брайардейльские топи – полоса болот и тростника шириной в милю, через которую шла тропа на вересковые пастбища.
Такой была Долина.

&amp;

Отец свернул с дороги и подъехал к ферме.
– Давайте-ка, откройте ворота, – сказал он, и мы с Кэт вылезли из машины прямо в дождь.
Обе отцовские собаки с лаем выскочили навстречу и протиснулись сквозь решетку, оскалив зубы, но никого не пугая, как это всегда делают колли. Мушкет служил Отцу уже давно – отличный пес, умный, послушный, он всегда понимал, когда нужно наказать молоденькую Муху, которую Старик приобрел этим летом на замену старому Табсу. «Но она совсем еще зеленая, – рассказывал мне Отец по телефону неделю назад. – Больше дурака валяет, чем работает». В трубке послышался голос Старика – он не соглашался с мнением Отца о Мухе. Это был последний раз, когда я слышал его. Через два дня Старика не стало.

Муха подбежала и принялась обнюхивать нам щиколотки. Кэт, отпрянув, прижала руку к стене, будто собралась вскарабкаться на крышу. Она боялась собак. В детстве ее покусала овчарка, собака ее тети, в Клубе юных апостолов, и шрамы, похожие на рисовые зернышки, все еще были видны высоко на внутренней стороне бедра. Выглядело это очень эротично.

Кэт терпеть не могла К. Ю.А. (как о нем по-прежнему оповещают в афишах на церковной доске объявлений), но выбора у нее не было: она должна была ходить туда по средам вечером. Клуб был любимым детищем Барбары, она посвящала себя работе в нем, пока преподобный отец проводил заседания комитета по ремонту крыши. Еще она руководила группой «Раздели заботы», которую создала вместе со своей старшей сестрой Эллен, дважды побывавшей замужем, теперь одиночкой. Эллен была страшно привязана к своей хворой собаке, которую таскала с собой повсюду. Мать троих неуправляемых сыновей, она молилась, чтобы Господь либо умиротворил отпрысков, либо испепелил их ударом молнии, причем оба варианта были одинаково хороши. Таким образом, в дом к священнику каждую неделю являлось больше десятка детей, и как только они заканчивали петь псалмы или разыгрывать сцены из Библии, их отправляли в сад погулять, а само мероприятие уже сводилось к ламентациям Барбары по поводу причуд ее дочери. Упоминалась, в частности, коллекция мертвых мух в пластмассовой коробке или дикарская прическа, которую Кэт сделала себе на Рождественский утренник (но тут она хотя бы представляла пастуха, а не ангела, так что весь этот бритый ужас был спрятан под кухонным полотенцем, накинутым ей на голову). А еще у Кэт была привычка включать Малера – записи, принадлежавшей преподобному отцу, – на полную мощность всякий раз, когда в гости к ним приходила какая-нибудь важная персона.
И в один из таких вечеров, когда Кэт должна была вместе с другими детьми ходить по саду в поисках первых признаков весны (и любви Господа к земле), она в одних трусиках уселась в оранжерее, пытаясь нарядить собаку тети Эллен в папин галстук, чтобы играть в свадьбу. Не удивительно, что собака ее покусала.

Разумеется, Барбару расстраивали не сами по себе эти странности – в конце концов, все дети чудят, – но то, как умело Кэт ими пользовалась. Преподобный отец, по его словам, время от времени предупреждал жену, что чем больше шума она поднимает, тем сильнее будет враждебная реакция со стороны Кэт. Но Барбаре от этого было только хуже. Она не могла понять, чем заслужила неприязнь своей маленькой дочки. Почему Кэт специально придумывает, именно придумывает, как поставить ее в неловкое положение перед другими? И как такое возможно, чтобы она с радостью была готова, назло матери, отморозить себе уши – или наполовину обритую голову?
– Знаете, я думаю, Барбара была потрясена, – сказал мне однажды преподобный, когда после обеда я помогал ему пропалывать участок, – что Кэтрин выросла.
Они в основном-то уживались друг с другом, Кэт и Барбара, но у них часто доходило до спора, и нередко оставалось совсем немного, чтобы они поругались. В тот день, когда мы узнали о смерти Старика, Кэт-позвонила ей, чтобы сообщить об этом, и дело кончилось скандалом по телефону. С грохотом захлопнулась дверь гостиной, и когда Кэт, громко топая, стала подниматься по лестнице, я сразу же понял, что лучше ни о чем ее сейчас не спрашивать. Я подождал, пока она приняла ванну, как всегда делала, чтобы успокоиться, и тогда, вытирая голову полотенцем, она пришла ко мне в кабинет, где я проверял сочинения по пьесе Шекспира.
– Мамочка не хочет, чтобы я ехала на ферму, – заявила она.
– Почему? – спросил я.
– А ты как думаешь? – сказал она, опуская взгляд на живот.
– Неужели потому, что ты беременна? – догадался я.
– Ну смех же, согласись, – возмущалась Кэт. – Господи, что, по ее мнению, может случиться?
– Она просто беспокоится о тебе, – предположил я. – Первый внук и все такое.
– Не защищай ее, Джон, – сказала Кэт. – Она вообще на карантин бы меня посадила до самых родов, будь ее воля.
– Да ладно тебе, – возразил я. – Не такая уж она плохая.
– Я вовсе не преувеличиваю, – сказала Кэт, растирая досуха грудь. – Я волнуюсь за нее, что она все время такой шум поднимает. А вдруг у нее какое-нибудь душевное расстройство? Я серьезно.
Судя по всему, Барбара представляла себе дом Отца окутанным ядовитыми испарениями, и если Кэт их вдохнет, то этого хватит, чтобы зародыш растворился, как посыпанный солью слизняк. Думаю, такое впечатление у нее сложилось после того, как она посидела рядом с Отцом на свадебном обеде. Она не заметила, что я наблюдал за ней, но всякий раз, когда Отец отвечал на ее вопросы о ферме, взгляд ее падал на его руки. Их картофельный цвет очень интересовал ее, как и тот факт, что он без каких-либо стеснений брал еду руками. Но они были абсолютно чистыми. Навоз-то давно пропитал кожу насквозь.

Мушкет тыкался носом в руки Кэт, Муха лаяла и вертелась на месте, возбужденная чужим запахом.
– А ну, иди отсюда, – сказала Кэт, отталкивая ее коленом, – давай-давай.
Отец высунул голову из окна и прикрикнул на обеих собак, чтобы отправлялись в свою конуру. Кэт отступила назад, я толкнул ворота, и со скрипом и скрежетом они начали открываться, пока не уперлись в старый фордовский трактор Старика, теперь уже, по сути, груду ржавого железа, а не машину.

Если присмотреться, все здесь подвергалось разрушительному натиску природы. С водосточных желобов свисала пышная растительность. Одна из водосточных труб разорвала державшую ее проволоку и завалилась. Пристройка, которую Отец со Стариком соорудили как-то летом, сгнила до полной непригодности. И то же самое происходило у Дайеров и Бисли. Жизнь на ферме – это непрерывный процесс починки и поддержания в исправном состоянии всего, что есть. Невозможно закончить ремонт. Ничего нельзя обустроить до конца. Ничего. Люди здесь умирали в процессе устранения очередной неисправности. Изнурительный труд и борьба с разрушительной силой природы передавались по наследству.

Кэт смотрела, как Отец въезжает в открытые ворота и ставит машину у дома. Он выключил двигатель, и теперь до слуха доносилось только журчание воды, птичьи трели, свист ветра да шум дождя. Я закрыл ворота, и мы направились во двор. Ливень еще больше усилился, так что уже не видно было ни долины, через которую мы только что проехали, ни окружающих ее гор. Между булыжниками текли коричневые струи воды вперемешку с глиной и соломой. Вода капала с подоконников, выливалась из водосточных труб, переполняла канализационные стоки, а над землей висела вонявшая навозом морось. Дальше, за фермой, среди холмов ущелье, оправдывая свое название Сливное, обрушивало в реку за домом потоки воды.

Кэт, зажав нос рукой, торопливо обходила лужи, Отец вышел из машины, и все трое мы зашли на крыльцо, и Отец закрыл дверь, преграждая дорогу дождю. Вода стекала с нас ручьями.
– Заходите, – сказал он. – Открыто.
В Эндландс не запирали дверей.

Старик ушел всего несколько дней назад, но в доме ощущалось его незримое присутствие. Прихожая пропиталась смесью запахов его одеколона, которым он орошал свою щетину, перед тем как отправиться в бар, и табака его излюбленной марки, обычно «Старого Холборна», а иногда и того, что у подростков на Задке Архангела всегда есть с собой.
– Не стоит вешать здесь одежду, милая, – сказал Отец, кивая на вешалку рядом с телефоном. – Пропахнет здешними запахами.
Кэт забрала свою джинсовую куртку и озадаченно посмотрела на меня, пытаясь понять, куда ее пристроить, а потом последовала за ним на кухню.
– Смотри под ноги, – сказал он ей, указывая на лужу, вытекавшую из-под раковины. – Я думал, что все починил, но вижу, что вода еще подтекает.

Он положил коробку с пулями на буфет и бросил на пол пару кухонных полотенец, чтобы они впитали воду. Кэт улыбнулась, одновременно оглядывая кухню, облупившуюся штукатурку на стенах и пыльные побрякушки. От одежды, развешанной на сушилке, шел пар. Повсюду валялись груды барахла. Кэт явно думала о женской руке в доме, видел я. О Маме.
– Ну что, я уже постелил постель вам обоим, – объявил Отец. – Отнесите вещи наверх. Остальные скоро подойдут.

&amp;

Когда на ферме кто-то умирал, накануне похорон все собирались в доме умершего. Отец, разумеется, не собирался им препятствовать, но он терпеть не мог, когда вокруг него поднимали шум, и как только народ стал подходить – первыми пришли Дайеры, – он удалился под предлогом, что ему надо проведать барана.

Послышались голоса – это Билл и Лорел препирались в прихожей, но когда они появились на кухне, их лица озаряли широкие улыбки. Держа в руке пакет из оберточной бумаги, Лорел придержала дверь, чтобы ее муж мог войти с большим подносом, на котором возлежал жареный гусь. Оба оделись во все самое лучшее: она была в платье, усеянном бутончиками роз, он – в зеленом шерстяном костюме, том самом, в котором он щеголял на нашей с Кэт свадьбе.
Сколько бы я ни отсутствовал в Эндландс, приезжая, я всегда обнаруживал, что Билл нисколько не изменился: все такой же бородатый и похожий на медведя. И зубы все такие же коричневые от курева.
– Ну что, Джон, – сказал он и, поставив гуся на буфет, пожал мне руку. – Не поверить ведь, что старый хрыч скончался, а?
– Да, – согласился я.
– Однако восемьдесят шесть – это кое-что, – продолжал он.
– Для здешних мест просто чудо, – отозвался я.
– И ушел-то ведь прямо во время работы, – сказал Билл. – Как и хотел, я так думаю.
– Ты наверняка прав, Билл, – сказал я.
Покончив с положенным в отношении умершего обменом репликами, он приступил к сути интересующей его темы:
– Отец говорил тебе о пожаре, я так понимаю?
– Он сказал, что ты считаешь, будто это Винни Штурзакер устроил, – отозвался я.
– Я не считаю, – сказал Билл. – Я знаю, что пожар устроил этот мелкотравчатый ублюдок.
– И что ты собираешься делать? – поинтересовался я. – Пойдешь проведать его?
– Если твой старикан спустит меня с цепи, пойду, ага, – сказал он, подмигивая Кэт.
– Как поживаете, Билл? – сказала она.
Он вытер пальцы о пиджак – гусиный жир с блюда проходит со мной, но не с ней – и запечатлел поцелуй на ее щеке.
– Хорошо выглядишь, милая, – сказал он и приобнял ее за плечи, и так и держал, пока Лорел не сказала ему, чтобы он принес из тележки картошку.
– Скажи ему, чтобы держал руки при себе, Кэтрин, милая, – заявила она. – Ты как, Джон?
– Держусь, – ответил я. – Странно тут без него.
Она взяла меня за руки повыше локтей и заулыбалась. С тех пор как ее Джеффа выпустили, Отец говорил, что давно ее не видел такой счастливой, но годы тревог сделали свое дело – она выглядела измученной и костлявой, намного старше своих лет. К тому же она стала плохо видеть, и из-за толстых линз очков, которые ей приходилось носить, бородавка на веке сильно стала отчетливо видна, а мешки под глазами казались огромными.
– Не хватает тут на ферме Старика, – сказала она. – Как будто у нас что-то отняли.
– Его смерть, наверно, стала для вас потрясением, – отозвалась Кэт. – Хоть он и был уже в годах.
– Верно, милая, стала, – сказала Лорел. – Но, по крайней мере, он теперь обрел покой.
Она улыбнулась Кэт и поднесла к губам маленькое распятие, висевшее у нее на шее.
Лорел была поразительным исключением в Эндландс: кроме нее, никто здесь верой не интересовался. Хотя дети из всех трех семей и посещали католическую начальную школу в Андерклаф, раз уж она была построена, и проходили три положенных обряда – исповедь, причастие и миропомазание, – но только потому, что ребятишек проще было отводить туда, чем везти за много миль в другую школу. Точно так же похороны по христианскому обряду были спектаклем, необходимым, чтобы ушедший близкий человек не покидал Долину.
Но мне пришлось напомнить себе, что перемена произошла с Лорел совсем недавно. Еще год назад она была такой же безбожницей, как и все остальные в Эндландс. Озарение снизошло на Лорел, когда Бетти Вард затащила ее на организованную городской администрацией встречу с бывшим заключенным. Он вступил на стезю добродетели и благих дел, после того как в камере ему было видение, и уже пожертвовал почку нуждающемуся в Блэкбурне, а теперь участвовал в марафонском забеге, чтобы собрать средства для голодающих в Сомали.
Молитва, заявил он, помогла ему измениться. Весь христианский мир возносил мольбы о спасении таких людей, как он, и вот дух Падре Пио явился в Стрейн-джвейз. Молитва помогает, утверждал этот заключенный, и он сам тому доказательство. Как минимум, Лорел уверовала, что у ее Джеффа есть надежда.
Ее новообретенная вера убедила Отца, что на Лорел можно возложить ответственность за организацию похорон Старика, что он с удовольствием и сделал. Она выбрала тему чтений и псалмы и распечатала порядок службы, который обязательно хотела показать Кэт, чтобы та как дочь священника подтвердила правильность выбора.
– Я подумала, что сначала мы споем «Пребудь со мной», – сказала Лорел, разглаживая мятый лист бумаги, – потом «Господь – пастырь мой», после чтения из Иоанна. Ты наверняка знаешь это псалом «В доме отца моего много обителей».
– Да, я знаю его, – сказала Кэт.
– А приглашения к молитве я сама написала, – объявила Лорел. – Как они, по-твоему?
Она напрашивалась на комплименты, и Кэт поддалась.
– Красивые, – сказала она, – идут от самого сердца.
Лорел заулыбалась и перекрестила ее, после чего принялась расхваливать внешность Кэт, а потом ее с улицы позвал Билл, который хотел, чтобы она открыла ему дверь.
– Он скулит там, как безмозглый щенок, – сказал он.
– Ну, ты же хотел его привести, – ответила Лорел и обернулась к Кэт. – Это наш Дуглас, – сказала она, помогая Биллу поставить блюда с едой на стол. – Мы не хотели оставлять его дома одного.

Дуглас, злобный старый ротвейлер, вечно скалил зубы за воротами Дайеров на всякого, кто проходил мимо их фермы, неважно, друг или враг. Он был вполне способен позаботиться о самом себе, так что я не понял, почему они хотели привести его с собой.
– С ним все в порядке? – поинтересовался я. – Он ведь не болеет?
– Нет, он в порядке, – ответила Лорел. – Просто этот вчерашний пожар… Тут уж никак не переосто-рожничаешь.
– Твой Отец лучше бы проверил, что все двери заперты, – сказал Билл. – Я уже говорил ему. Кто угодно может зайти в ворота.
– Кто угодно? – переспросил я.
– Я имею в виду Штурзакеров, – сказал Билл.
– Ты ведь не о маленьком Винни беспокоишься?
– Не видел ты, что он устроил с лесом, – отозвался Билл.
– Нужно быть поосторожней, – вставила Лорел, – пока не выяснится, что произошло.
Дайеры оба направились в подсобку: Лорел, чтобы принести оттуда ежевичное вино, а Билл – чтобы попытаться оттащить Отца от барана. И тут же они снова начали препираться. Никогда эти супруги не соглашались друг с другом даже в мелочах, а кротость Лорел, появившаяся после ее обращения, донимала Билла все больше и больше. В жизни не подумаешь, что это жена фермера, хотя живет в Долине уже тридцать лет.

То ли дело Анжела Бисли. Она вошла в дом, одетая в обтягивающий оранжевый джемпер с высоким воротом. Это была крупная, грудастая женщина, из тех, кого называют наседками. После смерти Джима, ее мужа, она с каждым годом становилась все толще и толще.
– Ну, наконец-то прибыл, – заявила она, большими пальцами рук разглаживая мне кожу под глазами в поисках доказательства ухудшения моего здоровья и, как всегда, находя множество его признаков. – Господи, да она вообще тебя кормит? – вопрошала она, кивая в сторону Кэт. – От тебя половина осталась.
– Она отлично обо мне заботится, – сказал я. – Правда, Кэт?
– Делаю все, что в моих силах, – отозвалась Кэт.
– Вас обоих надо как следует откормить, – убежденно высказалась Анжела. – Особенно тебя, дамочка.
– Так мы за этим и приехали, – сказала Кэт. – Свежий воздух улучшает аппетит.
– Как и усердная работа, я так надеюсь, – сказала Анжела.
– Конечно, – подтвердила Кэт.
Анжела взяла ее ладони в свои и взглянула на пальцы Кэт, тонкие и белые, как корешки растения.

– Годятся? – осведомилась Кэт.
– Она сильнее, чем кажется на первый взгляд, – заметил я.
– Так и быть, – сказала Анжела, отступая назад и вглядываясь в Кэт. – Но вот что, Джон, схожу-ка я за какой-нибудь одежкой. Посмотрю у моей Лиз. Твоей красавице надо переодеться.
– Да все нормально, я теперь редко надеваю его, – возразила Кэт, теребя ткань своего лимонножелтого платья. – Не страшно, если оно запачкается.
– Я не об этом беспокоюсь, – сказала Анжела. – Пачкайся, сколько твоей душе угодно. Только вот, если ты тут замерзнешь до смерти, проку-то от тебя будет чуть.
– У меня есть с собой свитера, – сообщила Кэт.
– Хорошие вещи оставь в чемодане, – посоветовала Анжела. – Они тебе тут не понадобятся.
В прихожей послышались голоса, и на пороге появилась Грейс.
– Привет, – поздоровалась Кэт и чмокнула девочку в щеку. – Рада снова тебя видеть. Как твои дела? У тебя красивая помада.
Грейс ничего не ответила. Просто стояла, держа руки по швам, и Кэт нахмурилась. Она ожидала, что девочка будет более оживленной, и снова заговорила с ней.
– Ты выросла, – сказала она, приставив ладонь к макушке Грейс. – Еще несколько месяцев – и перерастешь меня.
Грейс одарила ее беглой улыбкой и принялась расковыривать ногтем большой палец.

С каждым своим приездом в Долину я отмечал, что, несмотря на первые попытки краситься, она все больше начинала походить на Анжелу. Расплывчатые черты лица и волосы медного оттенка, минуя поколение, передались внучке целиком и полностью. Шел ее последний год в деревенской школе, и она была счастлива, что покидает ее. Грейс никогда не умела ладить с другими детьми, а с Винни Штурзакером – особенно. Я не говорил Кэт, но вскоре после того, как она познакомилась с Грейс у нас на свадьбе, в драке на школьном дворе он выкрутил ей руку так, что едва не вывихнул девчонке плечо.
– Давай, Грейс, шевелись. – Лиз подтолкнула ее вперед.
Мельком обернувшись через плечо на мать, Грейс послушно прошла вперед и с мрачным видом уселась на стул, сложив руки на груди. Кэт улыбнулась, как бы желая приободрить ее и дать понять, что она догадалась о том, что происходит. Если Грейс не хочется разговаривать, пусть так и будет.
Первый настоящий опыт встречи со смертью, конечно, выбил ее из колеи. Грейс обожала Старика, и он души в ней не чаял. Собственно, он трепетно относился ко всем детям, появившимся на свет в Энд-ландс. В них он видел гарантию, что, когда он покинет этот мир, будет кому позаботиться о фермах. Но дело было не только в смепти Стали ка. По тому, как Лиз смотрела на нее, я понял, что с Грейс какая-то проблема.
– Ну что, всыпали тебе сегодня? – поинтересовался я.
Она отвернулась.
– Не обращай на нее внимания, – вмешалась Лиз, перекладывая большой пакет с плющом из одной руки в другую, чтобы поцеловать меня. – Ты уже знаешь про пожар? – спросила она.
– Я так понял, вам пришлось изрядно поработать, – ответил я.
– Мы хоть рядом с рекой были. Вода была под рукой, и мы могли заливать огонь, – сказала Лиз. – Иначе не знаю, что бы мы делали. Вам так не холодно, миссис Пентекост?
Кэт опустила глаза на свое платье.
– Нормально, – ответила она.
– Вы еще больше похудели? – поинтересовалась Лиз.
– Нет, не думаю, – ответила Кэт, положив руки на живот, куда был устремлен взгляд Лиз, и с улыбкой предвкушая, как она всем расскажет, что скоро это место станет более выпуклым.
– Вам уже не нужно больше морить себя голодом, – продолжала Лиз, бросая плющ на буфет. – Вы теперь замужем. Вы заполучили его.
– Уж это точно, – послышался голос Лорел, вернувшейся из подсобки. Она похлопала меня по плечу. – Ты смотри, береги его. Пентекосты, они хорошие люди.
– Я знаю, – ответила Кэт.
– Свадьба у вас вышла на славу, – продолжала Лорел. – И ты шикарно провела время, а, Грейс? Танцевала весь вечер.
Грейс бросила на нее взгляд и снова принялась ковырять кожу на большом пальце.
– Ну-ка, мисс, займись полезным делом, – обратилась к ней Анжела, разворачивая большой плед прямоугольной формы, служивший скатертью, когда все вместе собирались за столом.
Грейс встала и, по-прежнему не произнося ни слова, стала расстилать ткань.
Анжела положила ей руки на плечи и пропела:

Когда соберешь ты большой урожай,
Корзинку повесь на плетень.
Капусты в телегу свою нагружай
Побольше на Дьявола День.

– Как Старик красиво пел эти старинные песенки, – сказала Лорел.
– Что правда, то правда, – отозвалась Лиз. – Пел он чисто.
Анжела показала ей язык и пропела еще один куплет:

Свари овцу, разлей вино,
Пусть скрипка запоет.
В овчарне Дьявол спит давно.
Разбудишь – он войдет.

Адам знает, о чем эта песня. Мы рассказываем эту историю каждый год на День Дьявола. Нельзя забывать, почему мы делаем то, что делаем, говорю я ему. Важно знать, что завещали нам деды.

После Бури, после того как похоронили умерших и жизнь начала входить в обычное русло, все решили, что Дьявол, должно быть, убрался обратно в пустоши.
И, таким образом, фермеры несколько лет держали овец при себе в Эндландс, вне досягаемости Окаянного.
Но земли для выпаса овец было столько, сколько было, и не больше. Топи были опасны из-за своих трясин, а на лугах и в полях у Салломского леса овцы так вытоптали почву, что там больше ничего не росло. Так что через несколько лет фермерам ничего другого не оставалось, как снова отправить овец с ягнятами на высокие пастбища, оставив поля в долине отдыхать и восстанавливаться.

Но что делать? Споры между фермерами не прекращались. Следует ли пастухам оставаться на пустошах все лето на тот случай, если Дьявол попытается украсть овец? А если он попытается, что они смогут с этим сделать? В Долине умерли тринадцать человек. Если Дьявол на что-то решился, нужно быть очень смелым человеком, чтобы встать у него на пути. А если Окаянный и будет спать, как они могут быть уверены, что он не проснется и не затаится в стаде, нарядившись овцой, как в тот раз?

Старик рассказывал, что именно Джо Пентекост предложил им самим разбудить Дьявола. Идею поначалу встретили насмешками. Однако Джо объяснил, что, несмотря на все свое коварство, Дьявол обнаружил свои пагубные пристрастия, когда явился в долину, и вот тут они и расставят ему ловушку.

Поэтому осенью, перед тем как загнать овец на зиму, они приготовили приманки, чтобы выманить Дьявола с пустошей. Запах тушеного мяса и ежевичного вина, звуки песен и мельтешение скрипки завлекли его в дом, как змею, зачарованную звуками флейты факира. Они продержали его там всю ночь, до тех пор, пока он, опьянев и наевшись до отвала, не заснул, свернувшись клубком, в очаге.

На следующее утро, как только овец благополучно загнали в овчарню, Дьявола вытащили с его тлеющего ложа, и собаки погнали его по дороге. Он улизнул через топи и понесся дальше вверх по крутым-каменным ступеням Фиенсдейл Клаф, где, перепрыгивая с камня на камень, исчез в пустошах. Остаток осени он провел, кляня фермеров, но еще больше – свое легковерие. Когда пришла зима и начались снегопады, он слез вниз и спрятался в норе под торфяными залежами, где и проспал до следующего года, когда фермеры Эндландс своим пением снова разбудили его, слишком ослабевшего от голода, чтобы размышлять, не заманивают ли его снова в ловушку.

Грейс расправила наконец скатерть, и Анжела поблагодарила ее, потрепав по щеке.
– Ну-ка, улыбнись. Что это за кислое личико? – сказала она. – Все уже забыто, так, Лиз?
Лиз мотнула головой в сторону подсобки.
– Давай-ка сходи к дедушке Тому, – сказала она. – Отнеси ему плющ.
Грейс посмотрела на пакет и покачала головой.
– Ты же собрала его, – вмешалась Анжела. – Ты и отнеси.
Срезать плющ для венка, которым украсят барана, было всегда обязанностью детей. И это непременно должен был быть плющ, потому что Дьявол терпеть не мог вечнозеленые растения.
– Давай, – сказала Лиз. – Думаю, после сегодняшней выходки будет лучше, если ты сделаешь, как тебе говорят.

Анжела вручила пакет Грейс и поцеловала ее в лоб.
– Давай, солнышко, отнеси пакет, – сказала она. – Сделай это ради мамы.
– Когда помогаешь, настроение всегда поднимается, – заметила Кэт. Грейс вскинула на нее глаза и скрутила пакет:
– Хочу, чтобы папа приехал.
– Он приедет на День Дьявола, – сказала Анжела. – Он же обещал.
– Это еще когда будет, – отозвалась Грейс.
– Через три дня, – поправила ее Анжела. – А могло быть и хуже.
– Почему он не может сегодня вечером быть дома? – упрямилась Грейс.
– Он очень занят, – ответила Лиз.
– А что он делает?
– Развозит товары, – ответила Лиз. – Ты же знаешь, какая у папы работа. Что ты меня донимаешь?
– Через три дня приедет, – повторила Анжела. – Не заметишь, как время пройдет.
Когда Грейс вышла, Лиз сказала:
– Господи, я бы ее сейчас задушила.
– Делаешь из мухи слона, – заметила Анжела.
– Ну да, не ты же целый час собирала осколки битого стекла с ковра, будь он проклят, – огрызнулась Лиз. – Увидев мое лицо, она сказала: – Мам, расскажи ему. – И занялась свечами для стола.
Анжела объяснила, что Грейс сегодня утром вытащила из стоявшего под раковиной ящика с инструментами молоток и расколотила зеркало в своей комнате.
– Грейс это сделала? – удивилась Кэт.
– Вас это поражает? – сказал Лиз, зажигая спичку. – Подождите, еще не то увидите.
– Это возраст, – вмешалась Лорел. – Просто переходный возраст. У них постоянно настроение меняется, особенно у девочек.
– Возраст тут ни при чем, – возразила Лиз. – Она вела себя как дрянь.
– Она взбудоражена из-за смерти Старика, – сказала Лорел.
– К тому же она скучает по Джеффу, – добавила Анжела.
– Ага, а то я не знаю. Говорю тебе, еще раз она меня спросит, когда он вернется, и я ей врежу.
– Не заводи детей, если тебе неохота отвечать на их вопросы, – одернула ее Анжела. – Ты в этом возрасте постоянно доставала меня.
– Это же каждый день, мам.
– Она же всего лишь маленькая девчушка и хочет знать, где отец, – сказала Анжела. – Разве можно ругать ее за это?

Это случилось в том году месяца за два до начала сезона ягнения. Джеффа вместе с Сэмом Штурзаке-ром отправили в тюрьму за то, что они вдвоем очистили сейф местного зала игральных автоматов. Украли они немного (по слухам, им только-только хватило, чтобы покрыть расходы на бензин туда и обратно), но, несмотря на то что воровство, по сути, было мелким, судья оказался недоброжелательно настроен из-за того, что оно было совершено по предварительному сговору. Джеффу он присудил год тюрьмы, а Сэм, который украл сначала ключи от зала, получил полтора года. Таким образом, оказалось, что Грейс и Винни есть о чем поговорить.
Джеффу довольно быстро заменили тюрьму условным сроком, и какой-то друг друга друга сумел устроить его шофером при пивном заводе. Работа заключалась в том, чтобы развозить пиво по торговым точкам. Это означало, что он работал много часов и постоянно отсутствовал дома. Но все-таки он, по крайней мере, работал, поскольку безделье, как известно, ни к чему хорошему не приводит, и посылал Лиз с дочерью какие-то деньги. Жаль, конечно, говорила Лорел, что его не будет на похоронах Старика, но это та жертва, которую работающему мужчине приходится иногда приносить. Это нормально. Они теперь нормальная семья.

Как бы там ни было, Лиз и Джефф дружили с детства, и они были ближе друг к другу, чем я был к ним обоим. Лиз, со своей стороны, очень старалась втянуть меня в их игры, но Джефф всегда умел дать мне понять, что я третий лишний. Нас с ним связывал тот факт, что мы оба были из Эндландс, но и только.

Мне кажется, все, и особенно Лорел и Лиз, казнили себя за то, что не старались наставить Джеффа на верный путь, когда он был еще маленьким. Но я, по правде говоря, не могу отрицать, что радовался, когда он попадал в какую-нибудь историю в школе или дома. Я ликовал, замечая выражение лица Лиз, когда он пытался произвести на нее впечатление карманами, набитыми сладостями, которые он стащил у Вигтонов. Упивался торжеством, видя, как она ловко отталкивала его, когда в игре он наваливался на нее и прижимал к полу, чтобы поцеловать. Смутившись, он не видел другого выхода, кроме как прибегнуть к жестокости, и начинал щипать ее, щелкал по лбу и дразнил, что она больше похожа на мальчишку, чем он. Но, что бы он ни делал, все равно через пять минут он смешил ее, и она смеялась так, как никогда не смеялась со мной. Джефф есть Джефф. Грешил и каялся одновременно, даже теперь.
– А мог бы ты в конце концов остаться с ней, если бы не уехал из Долины? – спросила меня Кэт в первую ночь нашего медового месяца.

Вопрос был задан не всерьез, а просто ради развлечения. Если я выбрал ее, значит, Лиз явно не в моем вкусе. Приземистая, сутулая, с большими руками.
– С Лиз? – переспросил я. – Нет.
– Так она тебе не нравилась?
Даже если и нравилась, это не имело никакого значения. В один из последних летних дней, перед отъездом в университет, гуляя вдоль берега реки в Салломском лесу, я наткнулся на Джеффа и Лиз. Вокруг лодыжки у нее завернулись трусики, а Джефф, навалившись сверху, работал, как отбойный молоток.

&amp;

Билл сходил за Отцом в хлев, где находился баран, и вместе они зашли в дом через подсобку, а сзади плелась Грейс, засунув руки в карманы джинсов и цепляясь кроссовками за оторванные куски линолеума.
– Давай, милая, – сказал Билл, подталкивая ее к кухне. – Сядь и посиди. Давайте начнем прямо сейчас, пока я еще могу удержать Тома, иначе он через пять минут снова удерет к своему распроклятому барану.
– Ну, слава Богу, – сказала Анжела, наливая Отцу стакан пива. – Ты уже, наверно, осточертел своему барану.
– Лейт сказал, что я должен постоянно приглядывать за ним, – сказал Отец. – Я просто следую указаниям ветеринара.
– Да ты уж скоро спать будешь вместе с ним на соломе, – заметила Анжела.
– Том не виноват, – возразила Лорел. – Был бы Старик жив, они бы дежурили по очереди, правда? Эх, нелегко тебе придется одному, милый мой Том.
– Ладно, – прервал ее Билл, – не нужно лишний раз напоминать об этом.
– Он не один, – сказала Анжела. – С каких это пор здесь кто-то остается один?
– Ты понимаешь, о чем я, – сказала Лорел. – Это не одно и то же.
– Справлюсь я, – сказал Отец.
– Чтобы загонять овец, я так думаю, у тебя есть две пары лишних рук, – заметила Лорел и улыбнулась нам с Кэт, вынимая из ящика столовые приборы.
– Угу, а миссис Пентекост готова запачкать ручки? – поинтересовалась Лиз. – Вот в чем вопрос.
– Я не против, – сказала Кэт. – У нас дома был огород.
– Огород? – переспросила Лиз, с улыбкой оглядывая стол. – Что ж, тогда все в порядке.
И забрала у Лорел нож и вилку.
– Справишься, милая? – сказал Билл.
– Если мы тебя немножко покормим, – заметила Анжела, снимая крышки с овощей.
Отец загасил окурок в пепельнице и хрипло закашлялся.
– Ох, Том, ты хоть слышишь, как ты кашляешь? – сказала Лорел. – Это же ужасно.
– Со мной все в порядке, – отрезал Отец.
– Вовсе не в порядке, – возразила Лорел. – Тебе нужно показаться врачу. Билл отвезет тебя утром, правда, Билл?
– Ради Бога, отстань ты от него, – сказал Билл. – Мы завтра хороним его отца. Где у него время таскаться по врачам?
– Но как же ты понесешь Старика завтра, Том? – продолжала Лорел, положив руку ему на плечо, как только он сел. – Из-за вируса ты ослабеешь, как котенок.
– Мы будем есть или что? – сказал Отец. – Я думал, вся компания тут от голода умирает.
Лорел сняла крышку, и мы увидели гуся, сочного и дымящегося.
– На вид хорош, Билл, – сказала Анжела.
– Жирел все лето, паршивец, – отозвался Билл, вставая, чтобы поточить нож.
Рука Кэт под столом коснулась моей руки.
– Кэт не кладите, – сказал я.
– Не любишь гусиное мясо, милая? – спросила Лорел.
– Я вообще не ем мяса, – ответила Кэт. – Вы разве не заметили на приеме? Грейс, ты же пробовала вегетарианскую еду, помнишь?
Грейс подняла глаза и кивнула, окуная кусок хлеба в соус.
– Что, даже рыбу? – поинтересовался Билл.
– Ничего из того, что было живым, – сказала Кэт.
– Господи, Джон, только не говори ей, куда твой Отец поведет ягнят через месяц, – сказала Лиз.
– И давно ты так, милая? – спросила Лорел. Лицо ее выражало настоящую тревогу.
– Уже несколько лет, – ответила Кэт. – Не беспокойтесь, я поем овощей, и все будет прекрасно.
– Теперь понятно, почему ты вся кожа да кости, милая леди, – высказалась Анжела.
– Давай я приготовлю тебе что-нибудь другое, – предложила Лорел, поднимаясь со стула. – Наверняка у Тома в кладовке найдется что-нибудь съедобное для тебя, правда, Том?
– Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне, – сказала Кэт.
– Как я могу не беспокоиться? – возразила Лорел. – Я не могу допустить, чтобы ты осталась голодной.
– Но я не голодная, – сказала Кэт. – Я ела в поезде.
– Оставь ее в покое, – вмешался Билл. – Она сама знает, чего хочет. Правда, милая?
Он улыбнулся и налил ей бокал ежевичного вина, причем заметно больше, чем всем остальным.
– Ой, нет, мне не надо, – сказала Кэт, и я почувствовал, что она уже собирается объявить новость.
Но Билл только подмигнул и продолжал разливать вино, а Лорел заговорила на другую тему.
– Что думаешь делать с лесом, Том? – обратилась она к Отцу. – Придется ведь спилить немало деревьев?
– Давайте не будем об этом сегодня, – сказала Анжела. – Мы же вроде по поводу Старика собрались.
– Я просто спросила, – отозвалась Лорел. – Мы не можем оставить все как есть.
– Ничего не делаем, пока не услышим Винни Штурзакера, – заявил Билл.
– У меня есть дела поважнее, чем гоняться за деревенской мелкотой, – сказал Отец. – К тому же я не могу обвинять кого-то, если у меня нет доказательств.
– Правильно, – согласилась Анжела. – Ты не можешь знать, Винни это сделал или нет, Билл.
– Бетти клянется, что видела, как он вчера направлялся в Салломский лес, – сказала Лорел.
– Бетти вечно что-нибудь видит, – заметила Анжела.
– Послушайте, всем известно, что дети Штурзаке-ров не знают, что хорошо, а что плохо, – заявил Билл. – Их этому никогда не учили.
– Джеки делает, что может, – возразила Лорел.
– Джеки? – переспросил Билл. – Да эта баба такая же безмозглая, как и ее треклятый муженек!
– Ладно тебе, ей очень нелегко приходится, – сказал Лорел.
– Это школа во всем виновата, – высказалась Лиз. – Винни никогда ничего не бывало. Вспомните, как они старались свалить вину на Грейс, когда он почти сломал ей руку, черт бы его побрал.
Грейс вскинула глаза. Она явно не хотела, чтобы ей напоминали об этой истории.
– Когда это было? – спросила Кэт, трогая Грейс за руку. – Что случилось?
– Да ничего особенного, – сказала Анжела.
– Мам, она целую неделю с трудом могла шевелить рукой, – возразила Лиз.
– Оба были хороши тогда, и она, и Винни, – сказала Анжела, бросая взгляд на Грейс, прежде чем та могла что-то возразить.
– Так эти в школе и заявили, – отрезала Лиз.
– Они делают все, что в их силах, я абсолютно уверена в этом, – сказала Лорел, поворачиваясь ко мне. – Учителя в наше время не могут наказывать детей так, как раньше, правда, Джон?
– Ты видела школу, где он работает? – возразила Лиз. – Ему не приходится их наказывать.
– И у нас есть свои негодяи, – сказал я. – Можешь мне поверить.
– Хотел бы я отдать Винни Штурзакерана выучку мистеру Роузу, – сказал Билл, отрезая первый кусок гусиной грудки. – Помните его?
– Из чего была сделана его трость? – спросил Отец.
– Не из бамбука, это я могу тебе точно сказать, – отозвалась Анжела, показывая Грейс шрам на ладони.
– То, что я скажу, возможно, прозвучит жестоко, – добавила Лорел, снимая крышку с картошки, – но я считаю, что детям бывает иногда полезно чего-то бояться.
Они говорили, а Кэт переводила взгляд с одного на другого, собираясь возразить. Она часто говорила, что и в детском саду есть свои проблемы и что они вовсе не всегда там распевают песенки и рисуют радугу на небе. По ее глубокому убеждению, дети невинны и только, как попугаи, повторяют недостатки своих родителей. Никто не рождается на свет злым и порочным.

Что сказать? Она не знает, что делал со мной Ленни Штурзакер.
Нет, некоторые дети – как свиньи: способны унюхать слабости других, как трюфели в дубовой роще.

&amp;

Мои слабости он унюхал, должно быть, еще в самом раннем возрасте, потому что я не помню времени, когда бы Ленни не преследовал меня на переменах или после школы. Соперничество между деревенскими детьми и нами, фермерскими из Эндландс, конечно, существовало с давних пор, еще в пору детства Старика и даже раньше, но Ленни ведь никогда не задирал Джеффа или Лиз. В основном потому, что Джефф своими дурачествами добился неприкосновенности, а Лиз была девчонка, и даже если бы она набрасывалась на него с кулаками, он не смог бы ударить ее в ответ.
Я же, со своей стороны, был легкой добычей. Слюнтяй. Пидор. Жопошник. Когда после занятий наступало время игр, он перегораживал мне дорогу рукой, прижимал к стене и, вздернув подбородок, начинал:
– Ну как, Пансикок? Спорим, ты сейчас у меня заплачешь?
Иногда он пробовал – в ход пускалось колено или костяшки пальцев. А иногда подбегала Лиз и отталкивала его, но что же получалось?
– Эй, Пантикост-неженка, тебя девчонка защищает?
Иногда являлся его братец Сэм и звал Ленни поиграть с Майком Муркрофтом и Джейсоном Ирби. Им было непонятно, чем я так его притягивал, когда для подобных забав у них всегда был под рукой Дейви Вигтон, готовый, казалось, немедленно зарыдать, стоило им только посмотреть в его сторону. Тогда как я-то вел себя по-другому.
Может быть, именно поэтому Ленни не оставлял меня в покое. А возможно, я был ему нужен, чтобы самоутвердиться перед Сэмом, который называл его Барабан, Пузырь, а еще полным именем Леонард. Сэм вытаскивал полы рубашки у Ленни из штанов, чтобы все могли увидеть складки жира у него на животе. Иногда Сэм выскакивал из-за мусорных ящиков, и все вокруг покатывались со смеху, когда он принимался искать у Ленни в голове, подстриженной чуть ли не наголо, поскольку у того часто заводились вши. Бывало, они усаживались побороться на руках на глазах у девочек, а иногда затевали драку на школьном дворе, и Сэм всегда побеждал, а Ленни, перегнувшись пополам и задыхаясь, хватал воздух открытым ртом. Это были счастливые дни, когда Сэм выставлял униженного братца на всеобщее обозрение. Но не всегда это шло мне на пользу.

Как-то раз, за неделю до начала летних каникул, в обеденное время я оказался в ситуации, когда Сэм вытолкнул меня и Ленни на спортивную площадку, а сзади вся школа орала:
– Давай наперегонки! До церкви и обратно.
Я взял темп с расчетом произвести впечатление, будто я изо всех сил стараюсь бежать быстро, но при этом дать Ленни возможность прийти первым. Но даже так он не смог обогнать меня, и когда я коснулся стены церкви и повернул обратно, он едва одолел половину пути. Добежав до конца, он свалился прямо в подстриженную траву. Все вокруг веселились.

Как тут мне было не насладиться триумфом, слыша одобрительные возгласы, ощущая, как ерошат волосы дружеские руки. Как не почувствовать удовлетворения, увидев сидящего к нам спиной Ленни. Поджав ноги, он обрывал головки у ромашек.

После школы он подстерег меня, спрятавшись в глубине прохода на кладбище, накинулся на меня сзади, обхватив за шею толстой белой ручищей, и, как я ни царапался, мне не удалось остановить его кулак. Ленни был толстый, и в этом заключалась его сила. В голове у меня зазвенело от удара по черепу. Он дернул меня за бровь, и кожа над глазом мгновенно треснула. Не ожидая, что будет столько крови, он немного ослабил хватку, и я вывернулся из его рук и бросился бегом между могилами. У стены я перемахнул через решетку, едва не проткнув себе яйца чугунными зубцами, и прыжком одолел последние несколько футов бетона у Задка Архангела. Ленни появился сзади, высматривая меня. Тогда я перелез через забор и бросился в Салломский лес, а он, сопя и кашляя, остался на церковном дворе.

Жить ему тогда оставалось всего несколько недель. Эта странная мысль не раз возникала у меня в голове, и я задавался вопросом, что бы он сделал, если бы знал об этом.

&amp;

Кухонное окно запотело от дымящейся на столе пищи и жарких споров. Толковали о лесе и деревенских. А еще о ценах на еду – баранину, свинину, на все вообще. Такого рода разговоры редко можно услышать за пределами Долины, а сами его участники почти никогда не выезжают в другие места, и Кэт с трудом следила за темой разговора, перелетавшего от одного конца стола к другому.

Грейс тоже в основном молчала, открыв рот только пару раз, чтобы сказать «спасибо» по требованию Лиз, высказанному таким тоном, что Кэт почувствовала жалость к девочке.
– Ну-ка, посмотри, – сказала она Грейс, погладив ее по руке. – У меня есть кое-что для тебя.
Она сунула руку в карман кардигана и вытащила медальон. И, подняв его на цепочке, показала его Грейс.
Дискуссия о ценах на дизельное топливо стихла. Лорел надела очки и сказала:
– Какой красивый!
Она немного подержала его в руке, разглядывая украшение.
– Повезло тебе, Грейс, а?
– Помнишь, на свадьбе ты сказала, что он тебе очень нравится, – сказала Кэт, поднимаясь, чтобы застегнуть застежку сзади на шее девочки. – Я хочу, чтобы он был у тебя.
– Не нужно ничего ей дарить, – высказалась Лиз.
– О, это пустяки, – отозвалась Кэт. – Я не собиралась больше его носить. Пусть кому-то будет приятно.
– Что нужно сказать? – скомандовала Лиз.
– Спасибо, – сказала Грейс.
– Не слишком-то ты заслуживаешь этого, – не унималась Лиз, но Анжела одернула ее.
– Он пустой, – сказала Кэт, когда Грейс раскрыла медальон. – Так что ты можешь положить внутрь что-нибудь особенное.
– Тетя Кэтрин просто прелесть, а? – сказала Лорел.
Не отрывая глаз от подарка, Грейс, кивнула.
– Ты могла бы получше выразить свою благодарность, – продолжала цепляться к дочери Лиз.
– Она же сказала «спасибо», правильно? – сказала Анжела.
– Ты посмотри на ее физиономию, – огрызнулась Лиз. – Самая настоящая мегера.
– У меня и для вас есть кое-что, Том, – торопливо продолжала Кэт, пока спор не перешел в горячую фазу. – От мамы и папы.
Отец положил самокрутку в пепельницу и взял у нее открытку.
– Боюсь, там либо голуби, либо закат, либо – в данном случае – и то и другое, – сказала Кэт.
– О, с их стороны очень любезно прислать открытку, милая, – сказал Отец.
– Дай посмотреть, – попросила Лорел.
Отец передал открытку, и она прочитала текст, написанный преподобным отцом.
– Там очень красивые строчки, – сказала Лорел, передавая открытку Лиз. – «Возведу я очи горе». Именно так, как подобает случаю!
– Тут говорится, что они рады будут принять те-бяв любое время у себя дома, Том, – сказал Лиз. – Побрившись, ты заслужишь обед. У вас это ведь принято обедать днем, правда, миссис Пентекост, пока все мы вкалываем?
– Брось, – вмешался Билл. – Она не задирает нос, ведь так, милая? Джон не женился бы на ней, если бы было по-другому.
– Я точно помню, что ты изучал латынь в школе, – съехидничала Лиз.
– Он изучал латынь потому, что у него есть мозги, – возразила Анжела, – а не потому, что он выпендривался.
– Ага, а ты видела, где он работает? – продолжала гнуть свою линию Лиз. – Мистер Пентекост теперь вращается в высоких кругах.
– У твоего отца большой дом? – задала вопрос Анжела.
– Нет, не очень, – ответила Кэт, хотя на самом деле дом был большой. Массивное строение в викторианском стиле, отделенное от церкви длинной стриженой полосой газона, где летними вечерами в ивах истошно орали дрозды.
– У вас с ним все нормально? – поинтересовалась Лорел. – Вы же не венчались в церкви.
– Да, что ваш папа говорит на этот счет? – присоединилась Лиз.
О, папа Кэт был современный человек. Это святая Барбара-страдалица считала, что христианский мир рухнет, оттого что Кэт произнесла свои обеты перед государственным служащим. А преподобный отец знал, что в этом мире для молодежи уготовано множество приманок. Знал, что ходить в церковь теперь совсем не модно, что каждое новое поколение со все большей вероятностью приходит к Иисусу, плутая по лабиринту проблем, а не поднимаясь по лестнице жизни наверх. Не стоило волноваться о том, что думала Барбара. Она не может понять всей сложности духовного пути так глубоко, как он. Опыт пяти лет работы с подростками вечерами по пятницам кое-чего стоит, сами понимаете.
Все это он поведал мне однажды в летнем домике, сразу после того, как мы с Кэт поженились. Он слегка коснулся моей руки, когда Барбара направилась к нам через газон с подносом, на котором стояли напитки. За ней, копируя ее осторожные шаги, шли Кэт и ее младший брат Рик.
Оказавшись дома, Кэт снова превращалась в маленькую девочку. Она не возражала, когда мать выговаривала ей и критиковала ее поведение, и с удовольствием играла в криптокроссворды с Риком. Братец называл ее Кит-Кэт и походил скорее на мужчину средних лет в миниатюре, хотя еще учился в школе. Ему предстояло в группе таких же, как он, старшеклассников получить аттестат о полном среднем образовании, после чего для продолжения учебы он должен был выбрать один из старейших университетов Соединенного Королевства. Рик принадлежал к числу тех ребят, которые поглощают информацию так же легко, как дышат. Всякий раз, когда преподобный отец за обедом переводил разговор с домашних драм увеличившейся семьи к литературе – ради меня, – Рик, как выяснялось, уже читал то, что мы обсуждали. Джойс его не цеплял. Чехова он знал. Донн был придурок.
– Я раньше верил в Бога, – однажды сказал он мне, срисовывая портрет Короля Джона в Раннимеде. – Но потом я прочитал «Бесплодную землю» и увидел, как он умер.
– Умер? – сказала Кэт. – Мне три очка.
– Вовсе нет, – заметил Рик, не поднимая глаз. – Если бы я взял слово «распался», тогда может быть.
– Жульничаешь.
– Жульничаю? Вот теперь три очка.
– Не может такого быть.
– Боюсь, может, Кит-Кэт.
И вот так они и продолжали играть, как дети.

Каждый раз, когда мы приходили к ним в гости, сразу становилось ясно, что Кэт никогда не захочет отдалиться от них, пусть ее мать и делает ей замечания на каждом шагу. Но, так часто ощущая на своем плече руку преподобного, ту самую руку, которой он предал земле отца маленькой Эммы Картер, я понимал, что меня удостоили чести. Чести выполнить долг и отнять Кэт у тихих, обитых полосатой тканью комнат, и у Барбары тоже. Дьяконица, как он называл свою жену, желала дочери только добра, но с ней вовсе незачем было советоваться (даже мысленно) по поводу какого бы то ни было решения, принимаемого Кэтрин. Побыть друг от друга на расстоянии пойдет обеим на пользу.
А потом выяснилось, что Кэт беременна. Вот так. И ее мать немедленно начала строить планы, что да как будет, когда мы приедем к ним вместе с бэби, и уже выбрала для будущего ребенка несколько имен.

&amp;

Почти сразу после еды же из ящика, стоявшего под комодом, достали фотоальбомы. Анжела смеялась, разглядывая старые фотографии Лиз, а Лиз смеялась над моими старыми фотографиями: зубы, уши и растрепанные волосы, а больше ничего. Хотя в то время я еще учился в старших классах школы, темно-каштановых кудрей, к сожалению, у меня уже не было. В подростковом возрасте гены Джо Пенте-коста стали проявляться у меня ярче, и в результате я обзавелся выраженным адамовым яблоком, двойной макушкой и шевелюрой мышастой масти, а также парой жилистых ног.
Перед тем как перевернуть страницу, Лорел поцеловала кончики пальцев и коснулась фото Джеффа, приклеенной рядом с моей, того Джеффа, который для нее оставался невинным розовощеким существом пяти лет от роду.
– Такой был красавчик, – сказала она.
– Ага, а посмотри, во что он превратился, – отозвалась Лиз.
– Он и остался хорош собой, – возразила Лорел. – Мы все замужем за красавцами, правда, Анжела? Твой Джим был красивый парень. Ты знаешь, Грейс, что у тебя его глаза?
Лорел перевернула страницу, чтобы Грейс посмотрела на своего деда по материнской линии. На фото он выглядел напуганным яркой вспышкой камеры, когда его снимали на следующий день после Рождества. Нос у него был красный от выпитого бренди. Коренастый мужчина с густыми, песочного цвета волосами, высокими скулами – предметом зависти всех актеров – и кроткими серыми глазами, которые, как сказала Лорел, и унаследовала Грейс.
– Бедняга, – сказала Лорел, сжимая руку Анжеле. – Здесь он выглядит таким счастливым, правда?
Задумал ли он уже тогда совершить то, что совершил, задавался я вопросом. Когда он сидел там и молча ел свинину, приготовленную из мяса тех самых свиней, что они с Анжелой выкармливали все лето, знал он уже, что  собирается сделать?
– Посмотри-ка, Кэтрин, ты, наверно, не видела этих фото мамы Джона, так ведь? – сказала Лорел, открывая другой альбом.
Маму сняли за работой, когда она стояла во дворе, окруженная овцами со всех сторон – дело было в период загона. Руками она крепко схватила за рога четырехлетку, предназначенного для продажи на рынке. Они тогда были женаты полгода, мама и отец, так же, как мы. И мама была беременна, как Кэт сейчас.
Она была не столько красивой, сколько, как тогда говорили люди, статной: оживленное лицо квадратной формы, упругая копна волос, на голове панама, которую она, кажется, носила постоянно. У нее были гибкие сильные руки, и под свитером грубой вязки и рабочими брюками угадывалось крепкое тело. На всех фотографиях она улыбалась, и особенно широко на той, где она держит на руках меня, завернутого в пленки.
Кэт наклонилась поближе, представляя себя на фотографиях, которые скоро появятся, и ту радость, которую она будет чувствовать. Завершенность…
Мне приходилось напоминать себе, что мама была очень молодой, когда родила меня. Ей исполнилось всего девятнадцать. Кэт всегда поражалась этому.
И что, это было запланировано? – не единожды спрашивала она меня.
Да, конечно.
Эндландс только так и могли выжить – благодаря планированию всего и вся. Жизнь на ферме и так полна сюрпризов, чтобы устраивать их себе собственными руками.

Мама, должно быть, только-только закончила школу, но на фотографиях она вовсе не выглядела незрелой. На тех, где она была со мной, в выражении счастья на ее лице была некая определенность. У нее была собственная жизнь, она хотела жить только здесь и делать только то, что она делала, хотя фермерская кровь не текла в ее жилах. Когда Отец познако-милея с ней, она стояла за стойкой в баре рядом с рынком, где торговали скотом в Гарстенге. Если она смогла прижиться здесь, почему Кэт не сможет? Какая между ними разница? Про бабушку Элис тоже едва ли можно было сказать, что она выросла на ферме. Она жила в деревне и немало лет проработала на ткацкой фабрике, прежде чем вышла замуж за Старика. И, тем не менее, она привыкла к жизни в Эндландс, как и все остальные, а может быть, даже больше.
Первое время Кэт будет, конечно, трудно, тут не приходится сомневаться, но в конце концов ферма станет ей домом. А когда родится ребенок, она поймет, как это важно, когда помощь рядом.
Лорел разделила две последние страницы, склеившийся целлофан треснул, и мы увидели фото: я с мамой, мне тут года три. В шерстяном пальтишке, ощетинившемся клыками-застежками, и резиновых сапожках, я сидел у нее на коленях, помогая кормить из соски новорожденного ягненка, а она широко улыбалась в камеру. Большие глаза, гладкая кожа, ровные белые зубы… Она осталась молодой, когда Отец и все остальные состарились.
Я почувствовал, что Кэт под столом взяла меня за руку. Она была так близка с матерью, что почувствовала печаль, оттого что я не знал своей. Она не понимала, почему для меня так мало значит ее отсутствие. Но как можно тосковать по чему-то, чего не помнишь?
– А, ну вот и он, – сказала Анжела, поддерживая открытый альбом так, чтобы всем была видна фотография Старика.
Он был снят пару лет назад в разгар ягнения. На фото он внимательно изучал новорожденных ягнят. На нем был пиджак, который он всегда носил на ферме. В нем он когда-то женился. Ткань на локтях протерлась до дыр, а спина и плечи залоснились так, что переливались всеми цветами радуги, как перья у скворца.
Худощавый, небольшого роста, с костлявым лицом, подбородок из-за седой щетины кажется обсыпанным железными опилками. Сквозь мочку правого уха было продето тонкое кольцо, почти заросшее кожей. Самое подходящее, что удалось найти, чтобы было похоже на нимб, говорил он мне. Но все отступало на задний план по сравнению с глазами. Сколько бы он ни старел, глаза оставались такими же голубыми, цвета лазури почти неестественной яркости.
– Хорош гусь, а? – сказала Анжела.
– Ага, думаешь, он этого не знал? – высказался Билл.
– Что ты хочешь этим сказать? – встрепенулась Лорел.
Она напустила на себя невинный вид из-за Кэт – ей не хотелось, чтобы та плохо подумала о человеке, которого больше нет, – но, как и все мы, как все в Долине, она прекрасно знала, что немало женщин сохли по этим глазам во времена молодости Старика.
И они по-прежнему любили его, этого грубоватого старого пьяницу. По субботам в «Пастушьем посохе» он сначала играл в карты, а потом женщины со скотобойни просили его исполнить песни Эндландс и бросали монетки в музыкальный ящик и танцевали с ним. Старик был их менестрелем, их комедиантом.
– Он был предан Алисе, – заявила Лорел. – Они были женаты тридцать лет.
– Он ее боялся, – поправил ее Билл. – Это вовсе не одно и то же.
– Они через многое прошли вместе, – сказала Лорел. – Ты знаешь, Кэтрин, что они оба потеряли свои семьи во время Бури?
– Да, Джон рассказывал мне, – ответила Кэт, незаметно стрельнув глазами в мою сторону. Я говорил ей, что у людей здесь долгая память, и то, что произошло вчера всегда связано с тем, что происходит сегодня. Сколько бы десятилетий ни прошло, призрак Бури по-прежнему бродит по Долине, особенно по Эндландс, особенно по ферме Пентекостов.

Дело в том, рассказывал мне Старик, что, поскольку Дьявол прятался среди овец, мы первые заметили неладное. Ягнята хорошо подросли за лето, набрали вес на болотных травах, а потом вдруг стали умирать без всякой причины. Собаки слепли, в глазах у них кишели белые черви. Или, например, грибы, которые фермерские семьи всегда собирали в лесу, той осенью вызвали судороги у тех, кто их ел, а сестра Старика, Эмили, новобрачная, громче всех смеявшаяся, когда ее отец пролил портвейн, упала в припадке на пол и проглотила собственный язык.
Ее труп первым показали молодому священнику, когда он явился в Эндландс на дребезжащем велосипеде со всем необходимым снаряжением, сложенным в корзинку под рулем.
Священник надел епитрахиль и провел соборование. Он присоединился к общему мнению насчет Дьявола, хотя ему было совершенно ясно, что в таком месте, как Эндландс, объяснение подобных происшествий основано на суеверии, а не на здравом смысле. Ягнята попросту подцепили какую-то болезнь в пустошах, а от них заразились собаки. Что касается грибов, то люди, без сомнения, перепутали один вид с другим – такое часто происходит, это известно – и по ошибке поджарили на сковороде ядовитые шляпки и ножки.

А потом загорелся семейный амбар с сеном и сгорел дотла, хотя шел дождь. И еще он увидел, как за одну ночь опустели бутылки с ежевичным вином. Он увидел, как мясо в кладовой исчезло прямо у него на глазах, а кости оказались испещрены отметинами, будто от собачьих зубов. Все эти дни священник на шаг отставал от Дьявола, когда тот перескакивал с одного на другое. Пока у Дайеров он окроплял святой водой исходившего слюной бычка, Окаянный уже усеял наростами барана Пентекостов; а когда святой отец приложил распятие к бараньему лбу, Дьявол переместился к Кервенам и устроил так, что их новорожденный сынок вместо молока сосал кровь.

Младенец умер, и мужество оставило священника. Он сел на свой разболтанный «Триумф» при приближении Бури и уехал. Станки в ткацких цехах замолчали, закрылись двери фабрики, и рабочих отправили по домам. Но верхние этажи в них скоро настолько промерзли, что семьи вынуждены были ютиться все вместе в гостиных. Огонь в очагах мгновенно пожирал дрова, и тепло уходило так быстро, как будто кто-то на крыше высасывал его через трубу, и вскоре в домах стали сжигать все, что попадалось под руку. Бабушка Алиса, рассказывал мне Старик, видела, как ее отец и братья разбивают всю подряд мебель, даже кровать, на которой умерла ее мать, заходясь в кашле. Вся ее подушка была запятнана тогда сгустками крови.
Когда с фотографиями было покончено и альбомы убрали, Кэт уже совсем было собралась объявить о грядущем появлении на свет младенца Пентекостов, но возможность была упущена, когда Лорел, поставив на стол сумку, которую она принесла с собой, зашуршала бумагой.
– Ты первый, Том, – произнесла она. – По-моему, это правильно. Давно мы не ели кулич, с тех самых пор, как ушел бедняга Джим.
Она сочувственно улыбнулась Анжеле. Отец положил кубик сдобы на тарелку. Кулич был совсем простой, чуть подгоревший. От него сильно пахло яйцами. Отец отщипнул кусочек и передал тарелку Анжеле, которая сделала то же самое и повернулась к Грейс. Девочка положила медальон и отломила уголок, подставив снизу ладонь, чтобы поймать крошки. Хватило всем, включая Кэт, последовавшую примеру остальных. Она взяла себе кусочек и растерянно посмотрела по сторонам.
– Не хочешь что-нибудь сказать, Том? – обратился к нему Билл, забрав с тарелки последний кусок кулича. Крошки он тщательно собрал в ладони.
– Да что тут особенно говорить? – сказал Отец.
Лорел дотронулась до его руки, и все в полном молчании принялись за кулич.
Я кивнул Кэт, и она положила в рот свой кусок. Я заметил, как щурились у нее глаза – она старалась прожевать его максимально вежливо. Я уже предупредил ее, что он будет сухой. По-другому никогда не бывало. Смысл был не в том, чтобы получить удовольствие от кекса как такового. Это была ритуальная сладость.
Старик однажды рассказывал о своем детском воспоминании, когда в Эндландс кто-то умер и близкие покойного покрыли мула от кончика хвоста до губ влажным торфом и пустили его бродить по Долине, чтобы все люди узнали о том, что кого-то посетила смерть. Когда мула увидели, его вымыли в реке и отправили тем, кому он принадлежал. А вместе с ним послали хлеб, мясо и кулич. В те дни, говорил Старик, труп не считался чем-то нечистым или страшным, и прежде чем отправить усопших близких к гробовщику, их оставляли в гостиной, чтобы все могли дотронуться до них и поцеловать.
Фу, высказывается Адам. Но посмотри на это по-другому, говорю я ему. Смерть теперь полностью завладеет временем умершего, и самое меньшее, что мы можем для него сделать, – это дать ему побыть с семьей немного дольше.
У изголовья и в ногах ставили траурные свечи, толстые, как порей, пол посыпали солью и розмарином. А на сердце клали кулич, и живые должны были каждый съесть часть. Ни единой крошки не должно быть оставлено – ни под пуговицами рубашки, ни между пальцами сложенных рук. Такова привилегия усопшего – уйти налегке, когда все его грехи съедены. И их бремя теперь возложено на живых.

Все потянулись через стол к Отцу, а он улыбался и благодарил их. Разговор возобновился.
– А что ж, это хорошо, что завтра у нас будет еще один голос, – обратилась Лорел к Кэт. – Ты ведь дочурка священника, знаешь псалмы, правда?
Кэт хотела ответить ей, но, глотая сухую сдобу, подавилась.
Лорел потерла ей спину, потом постучала посильнее, и Кэт, отодвинув стул назад, выкашляла мучную кашицу себе в ладонь.
– Извините, – сказала она, – извините ради бога.
– Возьми. – Анжела протянула ей салфетку.
Лиз налила из кувшина стакан воды и протянула его Кэт.
– Спасибо, – поблагодарила Кэт. – Не понимаю, как это случилось.
Лорел улыбнулась и снова потерла ей спину.
– Ничего страшного, милая, – успокоила она Кэт. – Не волнуйся. Тебя тошнит?
– Кажется, – сказала Кэт.
– Съела что-нибудь не то в поезде? – предположил Билл.
– Наверно, тебе надо просто поболыпеесть, – сказала Анжела.
– Да не в этом дело, – раздался голосок Грейс.
Все разом повернулись к ней. Она щелкала медальоном, то открывая, то закрывая его, и за целый час впервые открыла рот.
– А в чем же? – задала вопрос Лиз.
– Она ждет ребенка, – объявила Грейс.

&amp;

– Как она узнала? – сказала Кэт, когда все ушли и Отец снова отправился проведать барана. – Помнится, ты говорил, что никому ничего не рассказывал.
– Я и не рассказывал, – ответил я.
– Ну, наверно, все-таки кому-то сказал, – возразила Кэт.
– Возможно, Грейс просто догадалась, – сказал я, – потому что тебя тошнило.
– Меня не тошнило, – сказала Кэт. – Я просто не хотела показаться невежливой. Он был такой сухой, этот кулич, что я не в состоянии была проглотить его. И, по-моему, не очень-то похоже, что она может о чем-то таком догадаться.
– Я ничего ей не говорил, – повторил я в ответ на пристальный взгляд Кэт. – Да и вообще, какая разница? Они все радовались за нас.
– Было бы, тем не менее, приятно, если бы мы сами сказали им об этом, – ответила Кэт.
– Уверен, Грейс не хотела расстраивать тебя.
– Это понятно, – сказала Кэт. – Я просто не могу объяснить себе, как она узнала.
– Ты же говорила, что хочешь иметь ребенка, – предположил я. – Она озвучила твою мечту и попала в точку.
– Нет, она знала, – настаивала Кэт.
– Вроде бы вы, женщины, все обладаете интуицией, – сказал я.
Кэт одарила меня саркастическим взглядом и допила чай.
– Не сказать, чтобы она была так уж взволнована, – сказала Кэт. – Просто невероятно, как она изменилась со времени нашей свадьбы.
– Думаю, тебе в тот раз просто повезло.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Что она может быть вполне себе вредной.
– Вряд ли она всегда ходит с молотком и колотит все подряд, Джон.
– Нет, конечно, – сказал я, – просто Лиз здорово мучается с ней.
– Не удивляюсь, – ответила Кэт.
– Что ты имеешь в виду?
– Ну, посмотри, как она живет, – сказала Кэт. – Ведь ее жизнь не назовешь безмятежной, правда?
И она наверняка чувствует себя одинокой. Лиз и Джефф никогда не хотели еще детей?

Намерение обзавестись кучей детей, чтобы у Грейс были на ферме братья и сестры, имелось. Но после рождения Грейс Лиз уже не могла вынашивать ребенка дольше чем три месяца, за исключением одного раза, когда у нее родился мальчик с половиной сердца. Он прожил ровно столько же, сколько живет муха-однодневка.

Грейс тогда было всего восемнадцать месяцев, так что они, конечно, ничего ей не сказали. Не нужно было ей об этом знать. В результате она росла с убеждением, что ее родители намеренно оставили ее одну, без товарищей, чтобы она не могла сговориться с братьями или сестрами, пусть даже в шутку.
– Думаю, они пытались, – сказал я, и Кэт кивнула, опустив глаза на живот.
– Не хочу, чтобы он был единственным ребенком, – заявила она, поглаживая платье рукой.
– Кэт, – сказал я, – я думал, мы с тобой договорились об этом.
– О чем?
– О том, чтобы не говорить «он». Мы пока не знаем этого.
– Он уже есть, Джон, – возразила она. – Я не думала, что ты такой суеверный.
– Я просто не хочу, чтобы ты расстраивалась, если будет не так, как тебе хотелось бы, – ответил я.
– Ты хочешь сказать, если будет девочка? – уточнила она.
– Ты знаешь, что я имею в виду, Кэт.
– Не надо говорить такие вещи, – сказала она.
– Ну, и кто у нас суеверный?
– Ему предназначено родиться, – сказала Кэт, взяв меня за руку и прижимая ее к животу. – Мы заслуживаем его, Джон.
Она поцеловала меня и попросила отвести ее в спальню.

Лестница в углу кухни вела наверх. Ступеньки были крутыми и узкими, на лестничной площадке ярко горела лампочка.

Комната Отца выходила во двор, а Старик из своего окна видел примыкающее к ферме поле и уходящую вдаль дорогу. Его комната была открыта и дверь подперта, чтобы проветрить помещение. Я видел, что отец уже разобрал постель и вытащил матрац. Он, скорее всего, бросил его за амбар, туда, где валяются старые шины. С глаз долой – из сердца вон. Такое расточительство, конечно, дается ему с трудом, но держать в доме постель мертвого было делом крайне неоднозначным.

В конце-то концов, все, что принадлежало Старику, придется когда-нибудь разобрать, все вещи рассортировать и определить без всяких сантиментов, что пригодно, а что – хлам. Упаковать целую жизнь – процесс долгий, он состоит из множества отдельных фрагментов. Вещи переживают человека, и, уходя, каждый передает потомству целый музей разрозненных предметов. Так, наверно, было, когда умерла мама (куда делся исландский свитер? а панама?), просто я этого не помню.
– Тебе будет не хватать его? – спросила Кэт, положив голову мне на плечо.
Она знала, как все происходило между нами, хотя не понимала, почему он так отстранился от меня.
Но я объяснял ей, что в представлении Старика, если ты повернулся спиной к Эндландс, то лучше так и оставайся. Он не то чтобы отрекся от меня – так, возможно, было бы даже легче, – но просто стал равнодушен к моей жизни. Он больше не называл меня Джонни-паренек, с тех пор как я почти десять лет тому назад уехал учиться в университете. Когда я звонил и он брал трубку, он сразу звал Отца, а когда я приезжал на ферму помочь, он обращался со мной как с новичком. Я мешал ему и раздражал его.

Мы пригласили его на свадьбу, но я предупредил Кэт, чтобы она не особенно надеялась, что он приедет. Разумеется, я ошибся, как оказалось позже, и ее оптимизм был вознагражден, когда он появился в компании всех остальных. И тем не менее, во время церемонии бракосочетания он сидел, сложив руки на груди, а позже держался в отдалении и курил, пока фотограф (вспыльчивый родственник Кэт, дядя Нейл) загонял народ то в один кадр, то в другой. Однако торжество продолжалось, и после четвертой выпитой до дна пинты Старик немного оттаял, особенно когда Кэт помахала ему из другого конца бара, приглашая присоединиться к нам. Как все женщины, она не могла удержаться от смеха в ответ на его шутки и не отводила взгляда от его глаз. И Старик, как и большинство мужчин, упивался ее вниманием, блаженствовал, если она в разговоре дотрагивалась до его руки. Ему нравилось, как она восхищалась его костюмом, как проводила тыльной стороной руки по его галстуку. Когда она отошла, чтобы поболтать с кузенами из Колчестера, он проводил ее долгим взглядом.

А потом толкнул меня локтем и что-то сказал, но тут как раз на сцену вышли музыканты, и я не расслышал что именно. Тогда он приблизил губы к моему уху и, обдав меня запахом пива, повторил:
– Я говорю, Джон, повезло тебе, мерзавцу. Смотри, не опаскудь все.
После чего опрокинул еще одну пинту и пошел потоптаться под песню Элвиса с кем-то из тетушек Кэт. Ну и, конечно, все были от него в восторге.

&amp;

Комнату на чердаке превратили в склад всякого старья, когда я уехал из Долины, так что две раскладушки Отец поставил для нас среди коробок с моими детскими книжками, которым не нашлось места на полках: подшивками изрядно зачитанных комиксов с 1966 по 1973 год, детской энциклопедией по флагам, викингам, справочником «Путешествуем по стране».

Книги в доме всегда были моей епархией. У Вигтона я отдавал карманные деньги именно за них. На день рождения и Рождество я всегда просил подарить мне книги. И Старик время от времени являлся домой с целым ворохом потрепанных книг в мягкой обложке, которые он купил у кого-то в «Пастушьем посохе». Должен сказать, не все они подходили для впечатлительного двенадцатилетнего подростка.

Раздевшись, Кэт принялась разглядывать книжные полки. Склонив голову набок, она читала названия тех книг, которые освещались через окно в крыше: рассказы о великанах, медведях и отважных собаках.
– Надо взять кое-что отсюда домой, – предложила она. – Пригодятся, когда маленький родится.
– Или оставим их здесь, – сказал я.
– Ты имеешь в виду, чтобы читать ему, когда мы будем приезжать сюда?
– Очевидно, – ответил я.
– Мы можем приезжать, когда захочешь, ты же знаешь, – сказала она. – Я не собираюсь держать тебя взаперти в Саффолке. К тому же мне здесь нравится.
Она улыбнулась сама себе, разглядывая в зеркале свое отражение. Отец повесил его на чердачных перекрытиях на манер птичьей клетки. Он наверняка подумал, что вот, приезжает женщина и поселится здесь, а все женщины хотят знать, как они выглядят. Кроме того, женщинам нравится, чтобы в спальне было красиво, поэтому он нашел ей ночной горшок, разрисованный цветочками.
Кэт дрожала от холода под одеялом и придвинулась ко мне, перекатившись через щель между раскладушками. Странное чувство охватило меня: в своей детской спальне я лежал теперь с женой, беременной, и смотрел на те же самые книжки, что всегда стояли на полках. Я слышал прежние, знакомые звуки, доносящиеся из Долины: рокот реки в ущелье, лай собаки Дайеров, – а ветер в рябинах у холмов и дальше, в пустошах, шумел, как шумит морской прибой.
Дождь прекратился, и все, что выпало за вечер в пустошах, теперь с грохотом неслось по ущелью. Но за этим грохотом слышался голос реки, и казалось, будто она намного шире, чем была на самом деле, как если бы протекала под окном, но одновременно и на далеком расстоянии. Шум воды странно распространяется в Эндландс. Адам всегда это говорит. Река не может подняться выше гор и поэтому мечется от одной стороны Долины к другой, как птица, залетевшая в дом.
– Что бы подумал Старик, узнав, что у нас будет ребенок? – сказала Кэт. – Он бы радовался за нас?
– Конечно радовался, – ответил я.
И не только это. Он бы думал, как стал думать я, как только узнал о беременности Кэт: этот ребенок принадлежит Эндландс. И на нас с Кэт лежит долг – вернуться и жить здесь.
Она обвилась вокруг меня, одной рукой обняла меня за плечи, касаясь лопаток. Холодная нога терлась об мою голень.
– Бедная Грейс, – сказала она. – Будем надеяться, что у нашего мальчика будет жизнь веселее, чем у нее.
Где-то под деревьями у моста Бисли заскулила исхудавшая от голода лисица. А дальше, в пустошах, как мне показалось, слышалось стенание оленей.

Похороны

Несколько дней подряд я рассказываю Адаму про карты пастбищ Старика. Каждый год в октябре перед Загоном овец Старик приходил на кухню, вытаскивал из буфета тетрадь и заново вычерчивал границы нашей земли.

Для карт он брал большие листы пергамента для выпечки, чтобы со старой карты можно было скопировать новую с необходимыми поправками. Вычерчивалась вся Долина, от двух берез до руины стены на пустошах, где кончались наши пастбища.

Начинал он с деревни. Взяв карандаш, он тщательно наносил на бумагу дома, останавливаясь где-нибудь между Нью Роу на одной стороне реки и Девятью домами – на другой, чтобы подточить карандаш. На каждом из домов он надписывал имена обитателей, и добавленное имя или отсутствие прежнего указывало на рождение или смерть. Оглядываясь далеко в прошлое, можно обнаружить имена, которые никто больше в деревне не носил: Клифтон, Булс-нейп, Калдер, Миттон. Эти семьи либо переехали куда-то, либо сам род прервался в связи с браком, как, например, это произошло с Кервенами. Их имя исчезло с карт, когда отец Анжелы, Генри, умер, а ферма перешла к ней и Джиму, за которого она через два года вышла замуж.
Это событие, вне всякого сомнения, было вполне эпохальным. Кервены жили в Долине очень давно, и Генри вместе с Джо Пентекостом и Верноном Дайером сыграл решающую роль в покупке Эндландс у собственников земли в 1920 году. С тех пор каждый год примерно в годовщину приобретения земли чертили новую карту.

В те годы, сразу после Великой войны, рассказывал Старик, когда у богатеньких уже не было столько денег, как раньше, они закрывали свои крупные поместья, чтобы сократить убытки, которые приносила им недвижимость, вместо того чтобы выбрасывать деньги на ветер. Эндландс тогда продавали задешево. И тем не менее приобретение этой земли было явно не по средствам трем фермерским семьям.
По словам Старика, обвинения в браконьерстве циркулировали в Андерклаф постоянно – много лет никто не приезжал в лес или на пустоши охотиться, так что для того, кто вознамерился тайно поживиться, дичи там хватало. Но для нашей цели пары кроликов или тетерева явно не хватило бы, да и мы все-таки не были ворами. Мы просто обеспечивали возможность это делать тем, кто был таковым.

Старик вспоминал, как под конец дня из Клисроу и Варили являлись продавцы дичи в сопровождении нескольких одинаково выглядящих молодцев с ружьями и совали Джо Пентекосту и остальным по пол-гинеи за часок-другой в лесу. На следующий день в витрине магазина можно было увидеть и фазана, и куропатку, и зайца. А еще приходили скучающие без войны молодые люди с винтовками. Они хотели поохотиться на оленя и с готовностью платили Старику, чтобы тот проводил их через пустоши к самым богатым дичью местам.

Но и этого не хватало, чтобы выкупить землю.
– Теперь она наша, Джонни-паренек, – говорил Старик. – Остальное не имеет значения.
И подвигал стул поближе к столу, в очередной раз подточив карандаш.
Именно вычерчиванию границ нашей земли Старик уделял больше всего внимания. Участки Эндландс отнюдь не были разделены на аккуратные прямоугольники с ровными границами. Нет, они были стачаны на живую нитку, а краями им служили зигзаги ущелий. Так разделили землю викинги, появившиеся в Долине много веков назад. Они первые поселились здесь. Это были люди гор и люди моря, и когда викинг начинал отмечать границу своего участка земли, рассказывал Старик, он начинал от вершины горы и спускался до самой воды.
– Наши три фермы, если присмотреться, Джонни-паренек, как раз такие, – говорил он. – Мы живем, как жили викинги.

Таким образом, Эндландс очерчивались извилистой линией, проходившей вдоль хребта Кайт Фелл над фермой Дайеров и по Волчьему холму над нашей фермой. Оттуда линия шла по пустошам вдоль Стены через Долгий кряж, нависавший над фермой Бисли, и резко поворачивала вниз, к начальной точке у Сал-ломского леса со стороны деревни.
– Никто не подвинет эту линию, Джонни-паренек, – говорил Старик, в очередной раз показывая мне границы Эндландс. – Никому не позволяй даже пытаться. Эта земля куплена честно, без обмана. Если кто станет говорить тебе что-то другое, даже не слушай.
Когда контур был нанесен, Старик снова затачивал карандаш и принимался заполнять чертеж деталями. В дальнем конце Долины высились Три сестры – Фиенсдейл, Витмор и Бливезер, – глухое, непроезжее место, ограниченное со всех сторон высокими горами, там и сям расщепленными выходами скальных пород. Задокументировать необходимо было все до мелочей, все причудливые уголки полей и болот, все особенности, такие, например, как Гнилая Петля – конической формы вырост, покрытый травой, посреди реки, огромной подковой огибающей его на пути к Салломскому лесу. Или Дорогу Жнецов, которая на самом деле вовсе не дорога, а обсаженная с обеих стороны кустами насыпь между двумя сенокосными лугами.
Все эти фрагменты ландшафта едва ли менялись из года в год, но были и те, что требовали наблюдения и контроля, а это значило, что Старик брал тетрадь и рулетку и отправлялся на место. Причем делать это надо было не столько ради грядущих поколений, сколько из чисто практических соображений.

Берега реки, которые соединял мост Бисли, постепенно размывались, и, рано или поздно, их придется укреплять. Равным образом дорогу через топи могут повредить наводнения, и нам нужно знать, где возводить заграждения или расширять рвы. Ясеневую рощу в Салломском лесу следовало как следует расчистить, деревья пересчитать и старые вырубить, если мы хотим запастись дровами на зиму, чтобы хватило на несколько лет. Ясень всегда был предпочтительнее, по сравнению с дубом или буком. Он хорошо горит, даже если не до конца высох и еще оставался зеленым. Когда приходится мириться с постоянными дождями, это полезное свойство. Дожди заливают реку и переполняют ущелья, так что потоки воды вырываются из русла и обрушиваются с гор на фермы.
Деревянные заграждения были построены еще во времена Старика, прорыты каналы для отвода дождевых потоков в реку, но не всегда они справлялись, а кроме того, их, естественно, постоянно нужно было содержать в исправности, как и все здесь. Сколько раз мне приходилось обновлять доски заграждений и вычерпывать ил из сточных канав.

Мы – пастухи не только овец, но и воды, говорю я Адаму.
И всегда ими были.

&amp;

По словам Старика, Пентекосты появились в Долине раньше всех. Мы были прямыми потомками викингов, прибывших сюда из Ирландии. Когда Вильгельм Завоеватель отдавал эти английские земли семье Боньё-Ласи, мы уже больше ста лет фермерствовали в Эндландс.

Адам называет их Бонжур-Лази. Они были друзьями короля? – спрашивает он. По-другому не бывает, если у тебя две фамилии, объясняю я.

А они были богатыми? – спрашивает он.
Достаточно богатыми, чтобы безвозмездно передать свою землю церкви, говорю я.

С размахом отдавали. Акры и акры. Заплатили землей за благополучный переход на небо, когда придет время, но, вероятно, они были довольны, что кто-то другой вместо них будет присматривать за этой северной глухоманью.

В низинах вдоль реки Риббл тянулись неплохие заливные луга, на них аббатство выпасало овец, чья шерсть отправлялась потом на рынки Брюгге и Венеции. Но вересковые пустоши приносили мало пользы. Дубовые рощи с буковыми вкраплениями были слишком густыми, чтобы расчищать их под поля, а горные пастбища годились только для выпаса грубошерстных овец, и лучше всего их было поручить пастухам, которые уже там жили. Монахам не особенно хотелось отправляться самим в пустоши. Есть там что-то гибельное, утверждали они. Вдалеке на скалах им виделись какие-то непонятные фигуры, а из болот доносились странные звуки. Когда они приходили туда собирать хворост и дрова для аббатства, они и в лес старались далеко не заходить. Там таилось что-то худшее, чем волки, нечто, нацеленное гнаться за ними дальше, по открытому пространству.

Вот почему они построили часовню на краю Леса – не только укрытие от дождя и ветра, но и заставу. Что бы ни преследовало их под деревьями, оно уберется обратно, когда увидит присутствие Бога в Долине.

Трудно представить, говорю я Адаму, но в те дни перемены происходили с медлительностью горообразовательных процессов и жизнь одного поколения Пентекостов ничем не отличалась от жизни предыдущих или последующих. Они разводили овец ради мяса и шерсти, вносили маленькое вспомоществование в церковную казну и век за веком жили своей бедной, короткой жизнью.
Разумеется, продажа шерсти не всегда шла гладко. Бывали потрясения из-за войн, повышались налоги, но все это не настолько влияло на бизнес, чтобы полностью остановить его, и не настолько, чтобы люди перестали богатеть. Даже когда явился друг Генрихи разрушил аббатство Риббл так основательно, что камня на камне не осталось, желающие набить себе карманы никогда не переводились. У Боньё-Ласи, возможно, отобрали земли (или же их казнили за измену во время Благодатного паломничества), а монахов прогнали с полей, но протестанты Эштоны уже были тут как тут, чтобы занять их место и забрать себе овец.
Эштоны разбогатели, размером богатства они превзошли аббатство, не в последнюю очередь благодаря тому, что были ловкими и осмотрительными дельцами. Они быстро сообразили нанять ткачей-гугенотов, сбежавших от тисков и костров Инквизиции. Эштоны быстро выкупили землю в Линкольншире и Норфолке и, таким образом, смогли разводить овец не только для суконной, но и для камвольной пряжи и тем самым повысить прибыли.
Они сумели извлечь приличный доход даже из производства грубых шерстяных тканей от ворсистых овец, пасущихся на их северных пустошах, поскольку закон обязал всех бедняков носить одежду именно из этих тканей.

Как раз с этих прибылей они построили Браунли Холл над Вайрсдейльской долиной, там, где просека переходит в приятные глазу равнины. В школе нас как-то возили туда на один день в связи с темой истории родных мест и провели табуном по пропахшим плесенью комнатам, со стен которых на нас взирали изображенные на огромных портретах бородатые купцы в чулках и одеждах, подбитых горностаем.

Бизнес Эштонов активно развивался чуть более века, а потом гражданская война оставила их и других торговцев шерстью без рабочей силы. Последовавшая за этими событиями череда суровых зим и дождливых летних сезонов угробила их северные пастбища. Фермеры в Эндландс остались там жить, но семья Эштонов перебралась на юг – жить и умирать в местах с мягким климатом.

К тому времени, как последний Эштон, Мэтью, покинул в 1805 году этот мир, семейное состояние заметно иссякло, и, поскольку последующие поколения продолжали распродавать все то, чем семейство когда-то владело, в конце концов у них не осталось ничего, кроме Браунли Холла и поместья в Брайар-дейльской долине.

Не имея наследников, Мэтью завещал все своему племяннику, Эдгару Деннингу, виноторговцу из Лондона. Но полуразрушенный дом и пара акров болотистых пустошей были ему неинтересны, и он поступил так же, как Эштоны, когда они сбежали в Кот-сволдс, – получил причитающееся ему наследство, ни разу не съездив на север.
Это не значит, что он выбросил семейную собственность, как сломанные часы. Вовсе нет, он был весьма проницателен и, увидев возможность получить деньги, воспользовался ею. Он представил себя как нового владельца земли, увеличив размер ренты, и на следующий год еще раз.

Много лет фермеры обращались к нему с просьбой считать Эндландс одним участком земли, а не тремя, чтобы установить размер аренды по более низкой ставке и разделить ответственность по ее уплате. Но по той или иной причине – всегда, впрочем, финансовой – просьба упорно отклонялась.
Тогда три семейства нашли способ позаботиться о том, чтобы все они смогли сохранить свои дома. Каждую осень они забивали овец, свиней, коров и гусей, а мясо распределяли поровну. Все, что добывалось браконьерством в пустошах или в Салломском лесу, быстро продавалось подпольным образом на следующий же базарный день в Клисроу, а полученное делилось на три части, так что, когда сборщик арендной платы в очередной раз стучался в их двери, у всех были деньги, чтобы ему отдать.

Ничего не изменилось, когда Джо Пентекост вместе с остальными выкупили Эндландс в 1920 году. Фермеры по-прежнему заботились друг о друге. Мы делили все что можно. Если появлялась в чем-то нужда и это можно было одолжить, покупка не делалась. Изгороди ставились, чтобы держать скот, а не отделяться от соседей. По сути, три семейства стали тесно связаны, делая Эндландс практически полностью независимым хозяйством, и до сих пор оно таковым и остается. За пределами долины мир может рухнуть, но мы здесь не обязательно услышим грохот. Именно это дается каждому новому поколению со времен Джо Пентекоста – возможность жить по собственным правилам и не быть вынужденными плясать под чужую дудку.
Но фермер в Эндландс – только хранитель. Тут никому ничего не принадлежит, все передается от одного поколения к следующему. И сейчас точно так же, как и в прежние времена, говорю я Адаму, Эндландс держится на плаву, и тем, кто придет после нас, придется решать, как сохранять устойчивость ферм и дальше. Никто здесь не тратится на страховку, вместо страховых полисов у нас дети.

&amp;

Кэт провела беспокойную ночь и смогла уснуть только к утру. Поэтому я оставил ее спать, а сам спустился вниз и на кухонном столе увидел открытую тетрадь с картами. Отец начал было вычерчивать очередную карту, но, очевидно, его отвлекли другие дела. Я нашел его в подсобке, где пахло, как и теперь пахнет, скипидаром, яблоками и кошками, сделавшими свои дела в отсыревшую обувь. Здесь вешали мокрые дождевики и дичь, перед тем как ободрать ее и поставить печься.
Оконная рама в дальнем конце помещения заросла мхом, и свет плохо проникал внутрь, потому что снаружи выросло терновое дерево. Отец годами собирался спилить его, чтобы стало светлее, но до этого так и не дошло, и я знал почему. Дерево напоминало ему, как и мне, о Маме. Вот одно из немногих навсегда врезавшихся в память воспоминаний того далекого времени: она стоит на заляпанной краской стремянке и тянется к веткам дерева, чтобы собрать мелкие сливы, и пятки у нее поднялись над шлепанцами.

Отец сидел на низкой скамеечке под связками подвешенных к потолку безжизненных тушек кроликов с остекленевшими глазами, а рядом стояла жестяная коробка из-под печенья со щетками и гуталином. Одну руку он засунул в ботинок Старика и счищал складным ножом присохшую к подметке грязь. При этом он надрывно кашлял.
– Отец, давай, может, я это сделаю? – предложил я. – А ты пока пойди переоденься.
Он на секунду замер, поднял на меня глаза и тут жеснова сосредоточился на своем занятии. Предлагать, в общем-то, не имело смысла. Ботинки отца всегда чистит сын.

Ботинки стояли в ряд на полке над банками с краской. В них ходили отцы, и отцы отцов, а за теми их отцы и так до старого Артура Пентекоста, пастуха в Эндландс в те времена, когда Эштоны еще собирали с нас оброк. Колоссальных размеров ботинки его были подбиты сапожными гвоздями, мысы твердые, как кость. Шнурки давно сгнили, и только обрывок торчал в нижних застежках, хрупкий, как сушеный червяк.

На двух других фермах есть такие же полки со старыми ботинками. Не должно быть забыто то, что сохранено, и новые поколения, пришедшие на смену старым, должны помнить, сколько труда было затрачено, чтобы сохранить фермы. Для них. Для нас.
– А кто чистил мамины? – спросил я, увидев рядом с другими ее потертые на мысах ботинки.
– Ты чистил, – ответил Отец. – Просидел тут много часов. Я не мог заставить тебя идти в кровать, и Старик нашел здесь тебя спящим на полу.
– Не помню, – отозвался я.

Как мало воспоминаний осталось с того времени. Пробковые каблуки маминых туфель. А вот варенье течет по клеенке на кухонном столе. А вот мы с ней на лугу наблюдаем за чибисами.
– Он бы примирился, в смысле, Старик, – сказал Отец, втирая гуталин в сапог. – Я говорю о тебе и твоей красавице.
– А ты?
– Конечно, Джон, – ответил он.
– Тогда в чем дело?
– Ни в чем.
– Ладно, – сказал я. – Я же вижу. Если это из-за Грейс, то мы ей ничего не говорили, ты же знаешь.
– Мне все равно, – сказал он.
– Тогда потому, что мы сначала сказали родителям Кэт?
– А почему бы вам не сказать им первым? – ответил он. – Вы же живете в двух шагах от них, разве нет?
– Я не хочу, чтобы ты обижался, – сказал я.
– Если я начну обижаться из-за таких вещей, Джон, – заметил он, – это значит, что я маюсь от безделья.
– Просто они пришли к нам в гости, и было бы странно не сказать им.
– Я так понимаю, ее мать довольна и счастлива? – спросил он.
– А ты как думаешь?
Он невесело засмеялся.
– По крайней мере, у вас есть, кому помочь, – сказал он.
– Есть кому вмешиваться в нашу жизнь, это точно, – ответил я. – Это здесь у нас точно была бы помощь.
– Ну, честно говоря, отличить одно от другого непросто, – заметил он. – Лорел и Анжела не замедлят явиться, как только вы приедете погостить.
– Я имею в виду, если бы мы жили тут.
Он бросил на меня взгляд и взял другой ботинок.
– Завари-ка чайку, – сказал он и принялся отчищать подметку.

Дожидаясь, когда закипит чайник, я присел за стол, раскрыл тетрадь с картами и стал разглядывать то, что начертил Отец. Он успел провести границу Эндландс и наметил дома. На ферме Пентекостов было написано только одно имя – его. Оно выглядело каким-то беззащитным, одним махом его запросто можно было бы стереть.
Вглядевшись, я понял, почему он бросил карандаш. Сначала необходимо было оценить степень ущерба, нанесенного пожаром Салломскому лесу. Лес уже давно нуждался в изучении и оценке, как и ясеневая роща и тропа, ведущая от фермы Бисли наверх, в горы.

Тропа появилась здесь вместе с первыми поселениями. В плохую погоду народ пробирался по ней через Долину до того, как здесь проложили асфальтовую дорогу. Тропу постепенно размывало, так что она то появлялась, то исчезала, напоминая шов на разорванном полотне. Каждый год тропа разрушалась чуть сильнее, и Старик приходил туда и смотрел, что произошло, а потом отмечал изменения на карте.

Тропа уже так давно распалась на отдельные участки, что каждый из них уже получил отдельное название. Над Салломским лесом проходил Высокий Путь, дальше, над фермой Бисли, она уже называлась Свиная Голова, а потом это была просто Дорога Мертвецов, и она на много миль уходила в пустоши.

Вообще-то назвать эту тропу дорогой было бы искажением смысла. Это была не более чем выкошенная полоса в вересках шириной с гроб —  такова была уступка, предоставленная Деннингами и указанная в документе, выставленном в Браунли Холл. Как правило, она либо зарастала травой, либо была погребена под снегом. Но однажды, рассказывал Старик, ее использовали прямо по назначению. Дело в том, что Святого Михаила во время наводнений постоянно заливала вода, какие бы баррикады ни возводились, чтобы преградить путь реке. И когда вода прорвалась к церкви и затопила погост, мертвецов пришлось переносить на другой край пустоши, в монастырскую деревню в Вайрсдейле, где церковь была построена на холме и земля, отведенная для захоронений, всегда оставалась сухой. Прогулка в шесть миль даже по равнине – дело непростое, а уж нести труп через пустоши означало передвижение по крутым склонам и участкам черных торфяных болот. Старик поведал мне, что были случаи, когда гробы переворачивались и падали в буераки, раскрывались, и трупы выкатывались, обмякшие, как тряпичные куклы, или же попадали в трясину и тонули, в результате потерянные безвозвратно, а ближайший сухой клочок земли в этом случае мостили булыжником, и это служило покойникам надгробным памятником.

Если волею судьбы возникала необходимость воспользоваться Дорогой Мертвецов, выходить приходилось рано утром, чтобы попасть в Вайрсдейл и вернуться в один и тот же день. Иногда это удавалось, но нередко бывало, что погода внезапно портилась, и так резко, что гроб где-нибудь оставляли и потом за ним возвращались.
– Это правда? – спросил тогда я. Мне не нравилась идея оставлять кого-то одного в пустошах, пусть даже мертвого.
Старик осенил сердце крестным знамением, как делал всякий раз, когда я задавал ему этот вопрос.
– А как же, – ответил он. – Устраивали что-то вроде укрытия под глыбой торфа и прикрывали сверху вереском, сверху насыпали груду камней, чтобы не забыть, где оставили. Я ведь, должно быть, рассказывал тебе про Стэнли Клифтона, Джонни-паренек.
– Нет.
– Он был еще маленький, примерно твоего возраста. Так вышло, что ему кроеной расплющило голову, – начал Старик и изобразил, что произошло, растянув щеки руками в противоположные стороны и цокая языком. – Это произошло как раз, когда после Бури пошли наводнения одно за другим, – объяснил он. – Ты ведь видел фотографии?
– Видел.
Фотографии висели на стене в «Пастушьем Посохе» по соседству с засиженными мухами натюрмортами и изображениями спаниелей – выцветшие черно-белые снимки дороги, залитой водой настолько, что можно было проплыть на лодке, а надгробья на кладбище выглядели так, будто они плавали, как сторожевые буи. Клифтоны прошли пешком около часа, а потом налетела туча, и дождь полил как из ведра. Им ничего не оставалось, как бросить Стенлии вернуться в Андерклаф.
– А когда они вернулись на следующий день, – сказала Старик, закуривая, – гроб был пустой.
– Пустой?
– Ага.
– А куда же девался Стенли?
– Окаянный его забрал, кто же еще.
– Забрал куда?
– А кто ж знает? – отозвался Старик. – Мальца так и не нашли.
– Это точно правда?
– Ты что, не веришь, что Дьявол как раз там и обретается?
Он поднялся и направился к вешалке у двери, где висело его пальто – крепкая такая вещь из ткани в елочку, – которое он надевал, когда отправлялся в «Пастуший посох». Он пошарил во внутреннем кармане, извлек оттуда коробку из-под табака и протянул мне. Надпись была сильно поцарапана, крышку держала резинка.
– Ну-ка, Джонни-паренек, – сказал он, усаживаясь и стряхивая столбик пепла в чашку. – Открой.
– Я не курю, – возразил я.
– Да нет там курева, дурень ты такой, – сказал Старик. – Открывай.
Внутри лежал листок папиросной бумаги, засаленный и покрытый плесенью.
– Я нашел это, когда был в твоем возрасте, Джонни-паренек, – сказал он.
– Что это?
– Погляди.
Под бумагой оказалась маленькая черная ладошка, размером с младенческую ручку, скрюченная, как сгоревший паук.
– Совсем крошечная, – сказал я.
Но было кое-что еще, на что я вначале не обратил внимания.
– Посчитай-ка пальцы, Джонни-паренек, – сказал Старик.
Их было шесть.

&amp;

Пока мы дожидались Кэт, Отец с мотком бечевки и складным ножом направился к холмам.
– Может быть, это подождет, Отец? – окликнул я его из «Лэнд Ровера». Он отмахнулся.
Муха рванулась за ним – инстинкт подсказывал ей, что он сегодня не склоне ее ругать.
Он тоже плохо спал, и когда Кэт, запутавшись в простынях, разбудила меня, я услышал, как он ходит по двору, заходит в хлев к барану, что-то пилит в мастерской, потом отбивает молотком заклинившую деталь в каком-то механизме, и она со звяканьем падает на пол. А теперь вот, при дневном свете, он обнаружил сломанную перекладину в ограде, которую необходимо было починить.

Я смотрел, как он поднимается наверх через куриный дворик. Птицы бросились врассыпную – Муха напугала их, – и, злобно кудахча, они принялись хлопать крыльями. Крутой уклон давался ему с некоторым трудом, видел я, и мне подумалось, что рано или поздно Отца настигнет старость. По-другому не бывает. Он пока еще способен переносить такие тяжести, какие мне едва удавалось поднять, и мог проходить немалые расстояния, но придет время, и, чтобы выбить его из седла, достаточно будет подвернувшейся лодыжки или непрекращающегося кашля, а тогда забота о ферме ляжет на других. Дайеры и Бисли сделают, что смогут, но у них свои заботы, к тому же Анжела, Лорел и Билл тоже стареют. Миновав кустарник, он добрался до ограды и попытался подтянуться. Это не слишком ему удалось: на крутом склоне, где кончалась принадлежащая ферме земля, изгородь и ворота были построены на буграх и в ямах, и, шаткие, они гнулись под ветром то в одну сторону, то в другую. Штормы обрушивались на холмы со страшной силой, чахлые дубы здесь росли согбенными, завихряясь в воронки у самой земли. Отец остановился, чтобы отрезать кусок бечевки, в том месте, где крайние колья частокола выходили на пропитанные влагой каменные террасы. Там цвели рябины, белые, как личико гейши. Дальше рос только вереск, а еще выше не было уже ничего, кроме каменистых гряд и облаков, где кружилась, взмывая в небеса, пара сарычей.
Кэт в черном пальто направилась к «Лэнд Роверу». Пересекая двор, она подняла глаза на птиц и обхватила себя руками, чтобы не замерзнуть. Усевшись в машину, она принялась счищать собачью шерсть с черных колготок, а потом опустила солнцезащитный козырек и стала подкрашиваться.
– Я могла бы и не торопиться, – заметила она, переведя взгляд на Отца. – Что он делает? Он же весь вымажется в грязи.
– Он просто старается чем-то себя занять, – ответил я.
– А что он делал ночью? – поинтересовалась она.
– Ты тоже его слышала?
– Ничего ему не говори, – сказала она, роясь в сумочке в поисках помады, – но именно поэтому я не могла заснуть.
Закончив работу, Отец в сопровождении Мухи спустился по склону и отослал собаку в конуру.
– Он только измучает себя, если все-таки не отложит все дела, чтобы выразить свою скорбь должным образом, – сказала Кэт, проводя кончиком карандаша по векам.
– Он скорбит должным образом, – ответил я.
Отец проявлял свою скорбь так, как скорбели всегда в Эндландс, – обратив мысли к ферме и долине, заботясь о благополучии скота. Земле нет дела до смерти отца. Она не будет ждать, пока он наплачется. То, что нужно делать, важнее того, что нужно чувствовать.
– Ему надо было бы отложить дела, – сказала Кэт.
– Может быть, он как раз и отложит их теперь, когда мы здесь, – ответил я, хотя прекрасно знал, что он не собирается ничего перекладывать на нас. Потому что все, что он поручит нам, ему придется доделывать, когда мы уедем. А заканчивать чью-то работу всегда трудно, причем настолько, что ее неизбежно приходится делать заново. А времени у него уже нет – погода быстро ухудшается.

В долине смена времен года подобна вращению мельничного колеса. Проходят День Дьявола и Загон, и местность на короткий период между осенью и зимой погружается в грязь и слякоть. В это время на долину опускаются густые туманы, налетают штормы, и свет в эти мерзостные дни лишь с трудом пробивается сквозь тяжелые тучи. Лес покрывается несметным количеством разных грибков и превращает его в некое месиво, птицы больше не поют. И воспоминания о лете кажутся в эти дни нереальными.
По сути, так оно и было, и когда Отец вырулил на дорогу и мы поехали в сторону деревни, вода в Брайар была все такой же высокой. Река с легкостью обгоняла нас, и ее рыжий, как чай, поток, устремляясь вперед между камней и зарослями чертополоха, после вчерашнего ливня обрушивался вниз со склонов. Бетонные плиты моста Бисли ушли на несколько дюймов под воду, а у Гнилой Петли вздувшаяся вода оторвала от берега крупные куски земли, так что обнажились белые, как кости, корни деревьев, растущих вдоль реки. По мере того как мы приближались к Салломскому лесу, грохот воды слышался слабее – река удалялась от дороги, теряясь среди дубов и ясеней, и направлялась дальше к Гринхоллоу.

Название было самым подходящим для места, обнаруженного мною в тот день, когда Ленни Штурзакер разбил мне бровь и я заблудился среди деревьев. До этого я всегда избегал заходить в Салломский лес, главным образом потому, что нужно было пересечь поле, где Джим Бисли оставлял пастись лошадей, для того чтобы попасть туда из фермы. Это были беспокойные, неуравновешенные создания, в особенности любимец Джима – старый косоглазый жеребец, который постоянно обретался под отдельно стоящим дубом. Изгнан туда он был за странности в поведении. Я же вообще не слишком любил лошадей. Однажды на шоу в Ланкашире я видел, как человека лягнула кобыла, которую он проводил по парадному манежу, и воспоминание о том, как он пытался удержать свой глаз в разбитой глазнице, долго преследовало меня.

Вода тоже внушала мне опасения. Я неплохо плавал и с удовольствием строил дамбы и бросал камешки выше по течению или доходил вброд до земляного островка, заросшего лютиками, считая это подвигом во имя Родины и Королевы. Но хотя вода при этом едва доходила мне до коленей, если я спотыкался и падал – реке ведь недолго было проведать, что я барахтаюсь, пытаясь выбраться, – и она тут же тянула ко мне свои многочисленные руки. В Салломском лесу, поведал мне Старик, русло протекающей через него реки было глубоким и узким и скорость течения была выше, чем на заливных лугах.

Но, как во всех рассказах Старика, опасности были в той же мере приглашениями, в какой и предупреждениями. Иди и посмотри сам. Тогда поймешь, что к чему.

Долина была моей точно так же, как и его. И наступит время, когда моим делом будет знать о ней все. От неведения нет проку, и от меня ничего не скрывали, когда я был маленьким. Я видел раздутых, как шары, овечьих маток, потому что внутри их гнили, испуская газ, неродившиеся ягнята. Я наблюдал, как ветеринар оттягивает пораженные язвами губы у барана, чтобы взглянуть на кровоточащие гнойничковые струпья. Мне приходилось видеть выпавшие влагалища у овец, животных с поносом, приводящим к смерти, гангренозный мастит на вымени. И не раз мы находили в вересках покалеченных в результате падения овец, когда их уже живьем сожрали мушиные личинки. Такие вещи случались. И могут случиться снова. Потому нет смысла бояться долины или чего-то в ней, вроде старых зловредных лошадей или реки.

Именно за эту мысль я уцепился, когда продирался сквозь Салломский лес, и в какой-то момент понял, что нашел то самое место, о котором мне говорил Старик. Я услышал шум воды задолго до того, как дошел туда. Стволы деревьев окутывала прохладная водяная пыль, в воздухе стояла радуга. И вдруг, почти застав меня врасплох, лес расступился, и моим глазам открылся склон с растущими вдоль его противоположной стороны ивами и березками. Свет под покровом деревьев казался зеленым и тусклым, как кожура у груши.
Все исчезло, когда я скатился вниз по глине. Птицы разлетелись и попрятались в кустарнике, угорь, свернувшийся под водой, как вопросительный знак, заколыхался и удалился прочь, оставив за собой мелкую рябь. Ни одно живое существо, казалось, не пожелало остаться: ни стрекозы, ни оляпки, ни зимородки, сорвавшиеся с темных, пронизанных корнями берегов на противоположной стороне и унесшихся вместе со сверкающим неоновым блеском потоком воды.
Зимородки – самые настоящие воры, говорил Старик. Они украли красивенькие перышки и все время проводят в бегах. Поймай зимородка – и получишь в награду золото, бессмертие или что-нибудь получше. Каков бы ни был приз, я гонялся за ними вдоль по течению, скользя на прибрежной гальке, отчего в воздухе раздавались странные клацающие звуки, эхом отдающиеся среди камней и воды.

В какой-то момент они уселись, качаясь, на одной из нижних веток, а потом снова взлетели, мелькая над водопадом, там, где река всей ширью соскальзывает с черных камней порога и обрушивается с десяти футов, с нескончаемым грохотом разбиваясь внизу. Никаких сомнений в правдивости слов Старика у меня не было. Если бы я упал здесь или спрыгнул вниз, от Джона Пентекоста и следа бы не осталось.

Я мысленно перечислил все, что плавало там:
– старые прялки
– листья и прутики
– засохшие осы
А еще водяные клопы – они так мягко продавливали поверхность небольшой тихой заводи у берега.

Но мальчик, даже тощий, как скелет, не держится на воде. Если под водой есть крупные камни, они раздробят кости. Конечно, если я хочу узнать, что там под водой, я могу потыкать дно длинной веткой – их полно валяется под деревьями. Но если окажется, что там достаточно глубоко, мне придется признать, что остался я на берегу только из трусости.

&amp;

Когда мы прибыли, оказалось, что Билл уже ждет нас в церкви. С ним были Уэсли Беркитт и его сын.
Беркитты уже полвека хоронили людей этого глухого уголка Ланкашира, и деревня Митэмвуд, где располагался их салон (сумрачное понятие, наводящее на мысль о столоверчении, а также о пауках и мухах), стала связываться в умах людей с подготовкой к последнему пути и прочими печальными вещами. О людях преклонного возраста, тех, кто одной ногой уже стоял в могиле, говорили, что они уже на полпути в Митэмвуд. И именно туда грозились отправить нас Штурзакеры, если мы решим настучать на них.
– Позвольте мне еще раз выразить вам свои соболезнования, мистер Пентекост, – сказал Беркитт, пожимая руку Отцу.
Высокий тощий мужчина с бледным лицом, Беркитт внешне, можно сказать, идеально подходил для своей профессии. Скрипучий голос, казалось, свидетельствовал о том, что могильный прах навеки въелся в его гортань. Я всегда думал, что, будь он персонажем романа Диккенса, его звали бы Таллоу или Гритби. Проницательный, хитрый, педантичный.
Его сын, которому в связи с отсутствием Джеффа предстояло быть четвертым у гроба, кивнул из глубины катафалка с давно отрепетированным выражением понимания и сдержанности. Я знаю, что у вас сегодня. Дело печальнейшего свойства. Я не стану просить вас говорить об этом.
– А, это молодой мистер Пентекост, на так ли? – произнес Беркитт, пожимая мне руку и приветствуя поклоном Кэт. – Примите мое сочувствие.
Взяв обеими руками мою руку и считая меня, очевидно, вполне зеленым юнцом, нуждающимся в его наставлениях, он сделал шаг ко мне, желая, по-видимому, поделиться одним из секретов, постигнутым им за долгое время общения с мертвыми.
– Должен признать, – начал он, – что, когда пройдут похороны, станет гораздо легче примириться с утратой.
Он, казалось, ожидал моего согласия, чтобы продолжить говорить дальше.
– Не сомневаюсь, что вы правы, – ответил я.
Он прикрыл глаза и потрепал меня по плечу.

Странно это звучит – примириться с утратой. А что, можно не примиряться? Торговаться? Протестовать? Требовать, чтобы человек вернулся? Смерть забирает все.

Из церкви вышла Лорел со священником, присланным епархией для проведения похорон. Последний действующий священник в церкви Святого Михаила вышел на пенсию задолго до того, как я пошел в школу, и больше его никем не заменяли. Не будут они тратиться ради двух-трех тетушек, вроде Лорел. Если ей хочется поговорить с Господом, пусть отправляется в город.

Священник улыбнулся и протянул руку сначала Отцу, потом мне и Кэт, благодарный, как мне показалось, за то, что появился повод избавиться от миссис Дайер и разговоров о Джеффе.
– Немало людей уже в церкви, – сказал он. – По-моему, тут чуть ли не вся деревня.
– Что правда, то правда, – отозвался Билл, держа руки в карманах. Похороны всегда собирали много публики из Андерклаф, готовой присутствовать где угодно, лишь бы развеять беспросветную скуку.
Бетти Уард с мужем прошли по дорожке и улыбнулись нам, и тут же подъехали Анжела с Лиз и Грейс. Мотор их «Хайлюкса», такого же разбитого, как «Лэнд Ровер» Отца, затих, издав звук, похожий на предсмертный хрип.
Священник поздоровался с Анжелой и Лиз, когда они вышли из машины, и положил ладонь на голову Грейс, благословляя ее. Грейс в это время теребила пуговицы на манжетах. Она выглядела не намного счастливей, чем накануне вечером, и, как только священник отвернулся, провела пальцами по макушке, чтобы стереть ощущение его руки. Тем не менее она надела медальон, подаренный Кэт.
– Тебе очень идет, – сказала Кэт.
Грейс попыталась улыбнуться. Она явно боялась похорон и встала спиной к катафалку.
– Можешь сесть рядом со мной, если хочешь, – предложила Кэт.
Грейс сжалась.
– Тут нечего бояться, – сказала Кэт. – Просто попытайся запомнить Старика таким, каков он был.

Священник подтянул рукав сутаны, чтобы посмотреть на часы, когда через покойничьи ворота торопливо прошли девушки со скотобойни, весело проводившие время в компании Старика в пабе. Их каблучки звонко застучали по выложенной плитами дорожке.
– Пожалуй, начнем, – произнес священник. – Мне предстоит сегодня еще одна ритуальная церемония, и если я задержусь, то, боюсь…
– Вы готовы, мистер Пентекост? – обратился к Отцу Беркитт.
Отец затушил самокрутку и кивнул.
– Садись со мной, Кэтрин, – сказала Лорел. Она взяла Кэт за руку и коснулась ее губами. – Господи, милая, да ты совсем замерзла. Разве у тебя нет перчаток? Хочешь, чтобы холод передался маленькому?
– Со мной все в порядке, – ответила Кэт. – Не беспокойтесь обо мне.
– Привыкай, милая, – вмешался Билл. – Она будет нянчиться с тобой, пока ты не скинешь.
– Так вот, по-твоему, что мы делаем? Скидываем? – возмутилась Анжела.
– Я Джеффа восемь часов рожала, – сказала Лорел.
– Я с Грейс все двенадцать мучилась, – сказала Лиз. – Какое уж тут скинешь.
– Хватит вам, – снова встрял Билл. – Устроили тут соревнование, черт побери.
– Ничегошеньки они не знают, эти мужчины, Кэтрин, милая, – сказала Лорел, покровительственным жестом обнимая Кэт за талию. – Им не понять, что это за боль. Нам, женкам, надо держаться вместе.

Накануне вечером Лорел первая обняла Кэт и погладила ее по животу. Первая дала какие-то советы. Первая забеспокоилась, когда Билл поцеловал Кэт в лоб и приподнял ее и заключил в медвежьи объятия, и высказала опасения, что так недолго и раздавить ребеночка. Отец повел себя точно так, как я и предполагал. Похлопал меня по плечу и выразил поздравления, вроде тех, что он высказывал, когда мне было девять лет и один из наших баранов занял второе место на Чиппинг-шоу. Анжела, конечно, радовалась за нас, но обещала Кэт, что та проклянет свои худые бедра, когда придет время рожать. А Лиз предупредила насчет растяжек, недосыпе, распухшей груди, малокровии и кровоточащих сосках.

Пока все болтали и смеялись, Грейс молча сидела за столом. Ее явно смущала поднятая вокруг Кэт суета, и она уворачивалась от поцелуев, когда во всеобщем излиянии чувств кто-то случайно приближался к ней. Но я понимал, что Грейс больше злится на себя, чем на других. Она догадалась, что Кэт беременна, и выболтала свои предположения, не подумав, а теперь расстроилась, что не смогла оставить свои наблюдения при себе. На самом-то деле она собиралась спросить об этом Кэт наедине и разделить с ней радостный момент.

Наверно, Лорел была права насчет ее возраста. Ребенок вырастал, превращаясь в некое агрессивное существо. Это существо ломало и разбивало предметы и попадало в неприятности или выдавало тайны, потому что от этого было больно. Она была одинока и измучена скукой своей жизни. Вполне естественно, что она взбрыкнула. Все дети временами начинают буянить. Даже у Адама, когда он был поменьше, случались такие моменты. Он вдруг начинал кусаться и царапаться без всякой видимой причины. Иногда обращал свою ярость против себя.

Конечно, таким способом он просто привлекал к себе внимание. Посмотри, что я сделал. А теперь спроси меня почему.

Так и с Грейс. Лиз и Анжела всегда были заняты на ферме, а Джефф, хотя он уже не сидел в тюрьме, по-прежнему чаще отсутствовал, чем бывал дома.
И потому она взяла молоток и расколотила зеркало в спальне. Она не хотела в очередной раз увидеть, что ее присутствие замечает только ее собственное отражение.

– Давай, бестолочь, – сказала Лиз и махнула рукой, чтобы Грейс поторопилась – нужно было догнать Анжелу, Лорел и Кэт, которые уже шли по дорожке через кладбище.

Грейс как-то нескладно пошла вперед, оттягивая воротник черного пальто и растирая ноги в тех местах, где ремешки туфель врезались в кожу. У покой-ничьих ворот Лиз схватила ее за локоть и дернула, так что Грейс вскрикнула и метнулась мимо Анжелы, которая уже ждала их у дверей церкви. Лиз взошла на крыльцо, воздевая руки, и Анжела, взяв невестку за обе щеки, расцеловала ее. Они конечно же вспоминали о похоронах Джима. Пирог-то за упокой души Старика они вчера съели, но я сильно сомневался, что они когда-нибудь простят его за то, что он тогда подпортил им поминки.

Весь день он потягивал виски и слишком громко смеялся собственным шуткам. Когда пришли девушки со скотобойни, он завел с ними разговоры и уговорил их выпить с ним несколько стаканов, а взамен спел все самые грязные песни, какие только знал. Отец и Билл попытались увести его в зал, но он отказался, а когда Джефф положил ему руку на плечи и предложил выйти немного прогуляться, он замахнулся на него. Лорел, думая, что он вспомнил бабушку Алису, предложила пойти вместе с ним на ее могилу, но он так ясно сказал, куда ей следует отправляться, что она заплакала. Никто не в состоянии был заставить его угомониться, а когда он завел проигрыватель, Анжела с Лиз ушли домой.

Я учился тогда на последнем курсе университета и приехал из Лондона на поезде. Был январь, и оказалось, что весь север Англии занесло снегом. Отец забрал меня утром на станции и отвез на ферму выпить глоток бренди перед похоронами, но Старик не разговаривал со мной ни тогда, ни весь день потом, до того момента, пока он не зашел в туалет, где я мыл Руки.
Он вроде как зыркнул на меня и встал к писсуару. Недокуренный бычок он зажал в углу рта, расстегивая ширинку.
– Давай я отвезу тебя на ферму, – предложил я.
Не обращая на меня внимания, он выпустил струю, держась одной рукой за кафель, чтобы не упасть. Почти все попало ему на ботинки.
– Анжела уже уехала, – продолжал я. – Я думаю, поминки закончились, как, по-твоему?
– В баре еще подавали, я видел, – отозвался он.
– Будешь пить в одиночку, – сказал я. – Все разъезжаются.
– Их дело, – сказал он. – Я еще с двумя подружками не поболтал.
– Давай выпей за Джима, – сказал я, – а потом домой, а?
– За кого выпить? Святого Франциска этого сра-того, Ассизского? Не собираюсь за него пить.
– Почему? – спросил я.
– А я забыл о нем, – ответил Старик. – Выкинул из головы, да и все.
– Ты о чем?
– Слабак он, – сказал Старик и бросил бычок в лоток с голубыми кубиками дезинфектанта.
– Ему было плохо, – возразил я. – Ты сам знаешь.
– Просто руки не надо опускать, – сказал Старик.
– Жизнь здесь нелегкая, – сказал я.
– А ты-то что об этом знаешь? – Старик спустился с приступки и схватился за держатель для полотенец, чтобы не упасть.
– Я пробыл здесь восемнадцать лет, – ответил я.
– Ага, ну сейчас-то ты не здесь, так?
– Я ничего не забыл, – сказал я, – и знаю, каково здесь.
– И это правильно?
– Я не устранился от дел на ферме, – ответил я.
– Вот слышу, кто-то говорит, – заявил Старик, – а голос не узнаю.
– Не надо так, – сказал я.
И тогда он, схватив меня за галстук, прижал к стене. Рука его, как железная поперечина, сдавила мне грудь. Синие глаза сверлили меня.
Я попытался заговорить, и он отбросил галстук и со всей силы прижал меня щекой к зеркалу над раковиной.
– Гляди на него, – произнес он, – да скажи, кто это, а то я этого говнюка не знаю.
Поверхность зеркала запотела от моего дыхания, и он отпустил меня и открыл дверь. Внутрь ворвались табачный дым, пивная вонь и громкие звуки музыки из проигрывателя.

Когда я умылся и привел галстук в приличное состояние, оказалось, что Отец и Билл уже надевают куртки. На Старика они махнули рукой, и мы уехали, оставив его в баре показывать фокус с монетой девушкам со скотобойни.
Начало года ознаменовалось отвратительной погодой, и мне пришлось везти Отца и Билла назад, в Эндландс, через слякоть и грязный снег. Оба молчали. Наверно, говорить было не о чем.

Думаю, никто из них, даже Анжела, не мог бы сказать, что хорошо знал Джима. Он, как и все остальные, всегда работал во время Окота, Загона овец и Сбора урожая, но по характеру он был скорее наблюдатель, чем говорун. Был счастлив, когда оставался один со своим косым жеребцом или складывал каменные стенки, а рядом отиралась одна из его хромоногих собак и ничто не мешало ему предаваться собственным мыслям.
Мыслям, как оказалось, не всегда благим по отношению к самому себе.

В один из дней в самом начале января он отправился в пустоши и там приставил себе ружье к подбородку.

&amp;

Беркитты вытащили Старика из катафалка, и мы подставили плечи под гроб. Отец оказался ниже всех ростом, поэтому ему дали сложенное несколько раз полотенце, чтобы он положил его, как эполет, на плечо. Но это не слишком помогло: положение гроба не выровнялось, – и нам с Биллом, поскольку мы шли впереди, пришлось сильно сутулиться. Гроб лежал неровно, и его вес постоянно перемещался, если кто-то опускал плечи или приспосабливал шаг к криво лежащему булыжнику, которым была вымощена дорожка. Даже стоя на ровных каменных плитах в церкви, я чувствовал, как гроб своим деревянным углом впивается мне в щеку, как будто внутри Старик перекатился и давил на стенку. Когда мы подошли к каталке у ступеней алтаря, Беркитт без труда снял с меня гроб, положил на крышку венок, сплетенный Лорел, после чего удалился вместе со своим сыном.
Присутствующие допели последние строчки псалма «Пребудь со мной» и заняли свои места на скамьях. Эхо разносило по церкви их покашливание и скрип дерева. Клив Уард с заднего ряда наклонился и положил руку Отцу на плечо. На всех лицах присутствующих застыло одно и то же выражение мрачной отстраненности: смерть есть смерть, но жизнь продолжается.

Сидели семейными группами, хотя некоторые семьи теперь уже перемешались между собой, как на диаграммах Венна: сыновья и дочери переженились, точно так, как переплелись Дайеры и Бисли, когда Джефф и Лиз образовали пару. Андертоны, Эбботы, Дьюхерсты, Паркеры, Бекфуты, Уарды, Виттоны, Ирби, Торпы. И сотню лет назад, устроив перекличку, можно было бы услышать в общем-то те же имена.
– Ишь, набежали. Вот что значит похороны, – заметила Лиз, когда Бетти Уард принялась бренчать на древнем пианино инструментальную тему псалма.
Священник прошел к аналою.
– Говори потише, – отозвалась Анжела.
– Да ладно, мам, – сказала Лиз. – Кто из них вообще вспоминал о Старике?
– Хорошо хоть проклятых Штурзакеров нет. – Биллобернулся и посмотрел на остальных присутствующих.
– У них хватило порядочности не врать о своих чувствах, – заявила Лиз.
– Люди пришли проститься, вот и все, – сказала Лорел.
– Они пришли поглазеть на зрелище и пожрать задарма, – возразила Лиз.
– Пусть делают, что хотят, – высказался Отец. – Мне все равно.
Он оттянул воротник. Галстук страшно мешал ему. Отцу было удобно только в рабочем комбинезоне, и если бы не приличия, они на похороны пришел бы в нем.
Вчера вечером, когда на свет извлекли старые фотоальбомы, на свадебной фотографии Отец застыл перед церковью в неловкой позе, щурясь от яркого августовского солнца в тот день, когда они с мамой поженились. Но уже вечером, когда они гуляли в «Пастушьем Посохе», галстука на нем нет, жилет расстегнут, а рукава рубашки закатаны до локтя. Мама, со своей стороны, выглядела очень довольной в платье, а не в рабочих штанах. И, господи, они танцевали! Он обхватил ее за талию, она положила руки ему на плечи. Я никогда не знал этих людей. Они когда-то могли существовать, но не в моей жизни.

Их первой обязанностью как мужа и жены было привезти заготовленное в этом году сено, и я видел их фотографии, где они улыбались с тем же самым удовлетворением и беззаботностью, как те давно уже почившие Пентекосты, что смотрели на нас со стен «Пастушьего Посоха». Мускулистые предки в кепках и беретах выстроились в ряд перед телегой, куда погрузили целый стог – кормить скот зимой.
Я знаю, о чем думал Отец, когда они с мамой складывали в амбар кипы сена, потому что я думал о том же, когда женился на Кэт. Он надеялся, что будущее оставит их в покое. Что они смогут незаметно проскользнуть в него и тихо состариться вместе. Они, Том и Джейн, образуют прочную основу, способную выдержать весеннюю стужу и летние наводнения, осеннее неистовство и зимнюю тьму. И они смогут даже пережить гибель животных. А если долина расцветет, как это было в то лето, когда они дали обет любить, почитать и повиноваться друг другу, расцветут и они.
– Так-то оно так, да полный амбар – к ранней зиме, Джонни-паренек, – любил говорить Старик.
Оно, конечно, так, но пословицы в Эндландс нельзя понимать буквально. Не столько предсказания сами по себе, они были признанием непредсказуемости жизни. Хорошее лето ничего не обещает, не гарантирует. Буря может налететь посреди ясного неба.
Мамины фотографии никогда не запирали, и мне не запрещалось на их смотреть, но Отец не любил говорить о ней, поэтому фотографии так и остались образами без содержания. Кэт, как мне кажется, думала, что я имею право что-то знать о маме, но своим молчанием Отец отрицал это право. Верно, что с ним мама была связана намного теснее, чем со мной. Мне было всего четыре года, когда она умерла, и, слава Богу, я был тогда слишком мал, чтобы осознать значение этого факта. Прошло много лет, прежде чем Отец рассказал мне, что на самом деле произошло, но к тому времени я уже забыл, что она имела ко мне какое-то отношение: мама переходила главную улицу, и повернувший у крепости на полном ходу мотоциклист не заметил ее. Говорят, такие вещи происходят мгновенно.

&amp;

Кэт проследила, чтобы в церкви занять место рядом с Грейс, и во время службы уделяла девочке как можно больше внимания: показала ей, какие читаются строки в книге псалмов в тот или иной момент, и улыбнулась, когда увидела, что она во время проповеди рассматривает медальон.
Харолд читал тот же стих, что и всегда на похоронах: о пастыре Иисусе (он и заботу и наставление собственной семьи и друзей считал своим долгом и выполнял его в том же ключе), – но произносил он эти строки с большим энтузиазмом. Скорее всего, священник надеялся таким образом привлечь хотя бы пару душ и направить их на путь спасения. Думаю, тем не менее, что шансы на это у него были невелики.
Так провожали в последний путь всех: методистов и баптистов, конгреционалистов и спиритуалистов. Именно вид с Пендл Хилл на долину Риббл вызвал в воображении идею о том, как великий народ пойдет за Джорджем Фоксом и его квакерами. Но эти серьезные люди в треуголках и сюртуках никогда не имели большого влияния, и уж тем более в Эндландс. Тем не менее они приходили, эти чужаки, и, оказавшись здесь, обретали Бога, как это было с Натаниелем Арнклиффом.

Архитектор по профессии, он участвовал в сооружении множества прядильных производств, благодаря чему торговцы шерстью из Йоркшира сделали себе огромные состояния. Сам Арнклифф был человеком отнюдь не бедным, но в душе не чувствовал себя богаче, чем в те времена, когда он бродил по болотам вокруг родного Галифакса. Он родился в семье набожных католиков. Его двое братьев были иезуитскими священниками в колледже Риббл. Каждую субботу он с женой и детьми ходил к утренней мессе причаститься Тела и Крови Христовых. По идее, в этот день он должен был не делать ничего, кроме как размышлять о таинстве Отца, Сына и Духа Святого, но Арнклифф всегда обосновывал свои субботние прогулки в одиночестве, представляя их как псалмы. В каждой прогулке он видел возможность вознести хвалу Господу или попытаться разрешить какую-нибудь духовную задачу. Почему, Господи, это так? Что есть человек?

Арнклифф вел записи. Все его дневники хранились в Браунли Холле – десяток зеленых кожаных тетрадок размером с колоду карт, которые легко можно было спрятать от непогоды в складках одежды. С дотошностью судебного эксперта он описывал дома и достопримечательности деревень и хуторов, через которые проходил, иллюстрируя свои записи рисунками родников и старых деревьев, птиц, ручьев, полевых цветов и облаков. И всегда он шел в западном направлении, подчиняясь желанию дойти в конце концов до края земли.
В те дни Брайардейльская долина находилась на самом краю Западного райдинга. Когда я был маленьким, она еще входила в состав Йоркшира. А ланкаширцами мы стали в семидесятых годах, когда джентльмены в прокуренных кабинетах взяли ножницы и перекроили карту Англии.
– В душе мы все равно остаемся йоркширцами, Джонни-паренек, – говорил Старик. – Брошенными на произвол судьбы йоркширцами.
Йоркширцами, точно. Старая граница проходила по долине, но никто толком не знал где именно. Через Салломский лес? В Андерклаф? Вдоль просеки? Не исключено, что именно границу искал Натаниэл Арнклифф в тот день, когда он заблудился в пустошах над Эндландс.
Безоблачное сентябрьское небо внезапно потемнело, как это часто бывает в здешних местах, и дождь обрушился на землю с такой яростью, что он бросился искать укрытие. Битый час, рассказывал Арнклифф, он шел и молился, пока не услышал блеянье овец, и тогда понял, что наконец добрался до пастбища.
Несколько овец с ягнятами сбились в кучу рядом с руинами стены, остальное стадо бессмысленно таращилось с заросших падубом берегов пруда. Мощный поток низвергался в ущелье, и Арнклифф двинулся вдоль ручья, каждую секунду опасаясь наступить на шатающийся камень и, мучимый страхом, разделить судьбу виденного им несчастного животного, свалившегося в пропасть с крутой, покрытой травой террасы.

Так, продвигаясь осторожными шагами, он через какое-то время спустился в самый низ долины и побрел через болото, держа путь в сторону фермы, которая то появлялась, то скрывалась за плывущими облаками. Семейство пастуха приняло его так, как и мог ожидать чужак, спустившийся с пустошей, но он был рад и куску хлеба с яблоком. Он переждал бурю в сарае с сеном, а когда снова выглянуло солнце и в лесу запели птицы, он убедился, что Бог хотел, чтобы он увидел эти дикие места, и что Он благословит того, кто привлечет сюда людей работать.

Когда Арнклифф написал Эдгару Деннингу письмо с просьбой сдать ему в аренду часть долины для постройки сукновальни, виноторговец счел его предложение одновременно забавным и странным. Он недоумевал по поводу того, что кому-то понадобилось устраивать производство в таком месте, но он был не прочь забрать у глупца его денежки. Однако Арнклифф знал, что фабричное колесобудет вращаться здесь круглый год, даже летом. Он сам только что убедился в этом, когда выбирался из пустошей, а теперь стоял август. Река Брайар стремительно несла мощные потоки, устремляясь по долине все дальше сквозь лесную чащу, и примерно через милю подходила к церквушке у заросшего густыми папоротниками хутора. Фермеры называли его Андерклаф. Здесь берега сходились совсем близко, так что поток воды ускорял свой бег. Любому было понятно, что воду, с такой силой несущуюся по узкому руслу, можно направить сквозь колесо, вал и шестеренки, и фабрика будет работать без остановки. Да и торговля тоже пойдет бойко на этой стороне Пеннин. Готовую ткань легко можно привезти в Престон, Ливерпуль или Манчестер, но и поближе, в пределах полдня езды, найдется десяток торговых городов, где можно сбыть товар.
Арнклифф построил Сайк Хаус для себя, жены и детей и девять домов для своих рабочих, которых он вывез из обнищавших во время войны с Францией деревень Западного Райдинга. Опытные ткачи, мужчины и женщины, голодали, потому что у них не было ни хлеба, ни работы. В Лидсе и Хаддерсфилде участились бунты, и Арнклифф понимал, хотя и не оправдывал, этих вооруженных луддитов, громящих машины, потому что те лишили работы их умелые руки и гибкие пальцы. Хорошая ткань, говорил Арнклифф, должна пройти через руки человека от начала и до конца: от стригущего овец пастуха до торговца, пропускающего сукно между пальцами.
Он поклялся, что на его фабрике не будет никаких механизмов, кроме приводимых в действие водой сукновальных пестов. Все остальные производственные операции должны будут осуществляться человеческими мускулами.

У женщин были исколоты пальцы, а ладони потрескались и кровоточили от ледяной воды, но ни одна из них не жаловалась. Валяльщики, нанятые обрезать ворс, морщились от боли и втирали мазь в суставы, но все неизменно гордились своими руками, изуродованными тяжелыми ножницами в течение многих лет работы. Искривленная кисть валяльщика напоминала копыто. Такая деформация, указывал Арнклифф, считалась среди них признаком исключительной красоты, так же, как в Китае считаются красивыми изуродованные бинтами ножки куртизанок.

Фабрика заработала, и тонкое сукно ярдами повезли на рынки Англии. Арнклифф же переключил свое внимание на деревню, и прежде всего на церковь, которую он датировал периодом до Реформации. Возможно, сюда приходили монахи – обрести духовную силу для молитвы и увериться, что Бог их хранит. Сырость покрыла плесенью стены, большое деревянное распятие, установленное перед витражным триптихом, треснуло. Ремонт обошелся ему дорого, сомнений тут не было никаких, но рабочим нужна была церковь, куда они могли бы приходить, чтобы возносить благодарность своему истинному отцу и благодетелю, избавившему их от голода и нужды. Церковь была посвящена Святому Михаилу не случайно: церкви по краям этих безлюдных мест часто посвящались Архангелу. Здесь и стояла эта церковь, как проблеск света на фоне гнетущего мрака нескончаемых болот.

&amp;

Служба закончилась, и мы вынесли Старика из церкви. Беркитты опустили гроб в могилу под сопровождение всех положенных «спаси и помилуй», «упокой душу» и «прах и тлен». Деревянный ящичек с землей обошел всех присутствующих по кругу, и каждый бросил горсть на крышку гроба, показавшегося неожиданно маленьким в могильной яме.

Лорел шмыгала носом в платок, Лиз утешала ее. Билл положил руку Отцу на плечо. Кэт стиснула мой локоть. Грейс, не переставая теребить висевший у нее на шее медальон, смотрела, как Беркитты вытягивают холщовые лямки, на которых они опускали гроб.

И то ли печальные физиономии присутствующих так подействовали на девочку, то ли повлияла сама серьезность момента, но Грейс начала смеяться.
– Тише, Грейс. Где твое уважение к людям? – Лиз ткнула ее локтем в бок и обвела взглядом присутствующих, привлеченных неожиданным в данной ситуации шумом. Смех во время похорон был так же неуместен, как погребальная песнь на Крещении.
– В чем дело, Грейс? – обратилась к ней Анжела. – Почему тебе так смешно?
Грейс попыталась закусить губу, но у нее ничего не получилось, и смех с фырканьем вырвался наружу.
– Господи, сейчас же прекрати! – потребовала Лиз.
– Я отведу ее в бар, – предложила Анжела, подталкивая Грейс к дорожке.
Некоторые из присутствующих потихоньку отчаливали, намереваясь попасть на поминки.

Кэт смотрела, как Анжела с Грейс уходят, размышляя, не следует ли и ей тоже пойти за ними.
– Извини, Том, – обратилась к Отцу Лиз, – не знаю, что на нее нашло в последнее время.
– Это все переходный возраст, – высказалась Лорел. – Я же говорю.
– Может быть, когда наш Джефф вернется, она успокоится, – предположил Билл.
– Следовало бы, – отозвалась Лиз. – Вот тоже, придумала – смеяться здесь. Какая муха, черт возьми, ее укусила?
– Не переживай, – произнес Отец. – Старик-то, наверно, ее не слышит сейчас, так ведь?

Он первым отошел от могилы. Остальные последовали за ним через дорогу в «Пастуший посох».

&amp;

Первое, что бросалось в глаза в баре, это обшарпанные грязные обои и ковры цвета помоев и такие же вонючие. Стоявшие рядом с автоматом для сигарет ходики были такими же никчемными в своей функции показывать время, как и те мужчины, которые вваливались в бар днем и оставались там до ночи, забыв про дом, где их дожидались остывший обед и такие же остывшие жены. На стенах были развешены ржавые пилы и резаки, лошадиная сбруя и покореженные холсты с изображениями людей в красных охотничьих куртках. На стене за барной стойкой друг на друга нацелились два старинных ружья, их дула потускнели под слоем пыли.
В помещении было накурено, и в воздухе плавали клубы дыма. Когда мы с Кэт протиснулись сквозь толпу людей в черных костюмах и вошли внутрь, Отец с Биллом уже успели как следует приложиться к виски. Брайен Андертон, хозяин бара, принес им по стаканчику за счет заведения. Брайен управлял баром, когда меня еще на свете не было. Ему помогала жена, Эйлин, пышнотелая зеленоглазая ирландка, всегда насквозь видевшая мои непристойные подростковые мечты.
– Сюда, радость моя, – позвала Лорел, махая ей рукой и приглашая ее присоединиться к ней, Анжеле и остальным.
– Давай, – сказал я. – Я скоро подойду.
Я прошел к барной стойке. Сидевшие там девушки выразили мне свои соболезнования. У них были прически «ананас», и они работали на скотобойне. К ним присоединились Дьюхерсты, Паркеры и Уарды. На сокрушенных лицах у них было написано сочувствие.
– Что ж, по крайней мере, он прилично пожил.
– Хорошо, что старый хрыч мирно скончался.
– Он бы порадовался, видя, сколько народу пришло, а, Джон?
За этими словами, разумеется, стояла их надежда встретить так же свою кончину. Все мы хотим дожить до глубокой старости, но без дряхлости, без свищей в брюхе и кашки на завтрак, обед и ужин. Нам нравится представлять себя седовласыми загорелыми здоровяками с ясной головой, чуждыми страха смерти, а когда мы будем засыпать вечным сном, к нам прикоснутся руки наших родных и близких. Мы хотим уйти до того, как поймем, что уходим, как под наркозом. Надеюсь, что у Старика все так и было, и мне хочется думать, что, даже если он понял, что его сердце перестало биться, это понимание длилось не дольше секунды.

&amp;

«Пастуший посох» представлял собой помещение U-образной формы, что позволяло Брайену и Эйлин обслуживать и зал, и небольших размеров пивной бар, отданный, сколько я себя помню, в полное распоряжение мясников. Эта публика еще могла терпеть кое-кого из древних старцев, морщинистых, как мошонка, когда те заходили погреться у огня, но больше никто не смел ступить ногой на эту территорию. Никто, кроме Старика. Наигравшись в карты, он являлся к ним и начинал их дразнить, хвастаясь выигрышами или подбивая на выпивку, в зависимости от исхода игры в вист или криббидж.
Оглядев помещение, я увидел, что на месте уже были Джейсон Ирби и Майк Моркрафт. Закончив смену, они наливались тут пивом вместе с остальными. Я с трудом мог представить, что Майк теперь назначен старшим в холодильных камерах – лицом, обладающим авторитетом, облеченным исполнительной властью. Мартышка Моркрафт. За этим увальнем мы, бывало, ходили толпой по школьному двору и скребли у себя подмышками, когда он не видел. Мы всегда думали, что он в конце концов женится на Джанет Эббот, прозванной нами Макака Джанет из-за волосатых подмышек. Но она оказалась в числе тех немногих из моего класса, кто сбежал из долины, как только представилась возможность (пусть и всего лишь в Акрингтон), а Мартышка связал себя узами брака с Трейси Паркер.

Трейси дружила с Клэр Иве с улицы Нью Роу. Клэр работала в администрации скотобойни вместе с Айрин Дьюхерст, известной тем, что на летней ярмарке она разрешала мальчишкам засовывать пальцы ей в трусы в обмен на конфеты. Их начальник, Келли Смит, частенько от рассеянности путал буквы в словах и – о жестокосердые боги! – страдал халитозом и шепелявил.
Заметив наконец мое присутствие, Джейсон и Мартышка некоторым образом дали понять, что помнят меня, тихое долговязое ничтожество из Эндландс, которое Ленни Штурзакрер однажды побил у церкви, после чего продолжили обсасывать кости Дейви Вигтону, у которого не было подружки, перспектив, будущего и вообще ничего.
Это из-за них я в свое время уехал из долины. Частично из-за них – Джейсона Ирби, Мартышки Моркрафта, Штурзакеров. Не то чтобы они преследовали меня или что-то в этом роде, просто меня ужасало, как мало им было нужно в жизни. Они женились на девушках из их школы и вслед за своими отцами отправлялись работать на скотобойню так же бездумно, как свиньи бредут друг за другом от хлева до убойного цеха.
И конечно, старшее поколение Ирби, Моркраф-тов и Штурзакеров уже сидело в окутанном дымом пивном зале. Их развлечением были дротики.
– Дерьмо собачье, совсем обнаглел, а? – сказал Билл, опрокидывая в горло остаток виски.
Отец перестал сворачивать самокрутку.
– Кто? – спросил он.
– Кто-кто? – отозвался Билл. – Да эта сволочь Кен Штурзакер. Кто еще, по-твоему?
– У нас свободная страна, – заметил Отец.
– Он знал, что мы придем сюда, – сказал Билл.
– Почему бы ему не пропустить стаканчик, если он хочет? – возразил Отец. – И вообще, сегодня не тот день, чтобы собачиться. Оставь ты это.
Билл мотнул головой, когда из пивного бара послышался громкий смех и кто-то завел музыку.
– Эй, – окликнул он сидевших там людей, – тут, черт возьми, поминки.
Несколько лиц повернулись в его сторону, но тут же разговор возобновился снова.
– Парни, сделайте хотя бы потише, а? – произнес Отец.
Джейсон и Мартышка, не замечая его, продолжали потешаться над Дейви, но тут в зал вошел Кен Штурзакер.
– Вы что, не слышали, что человек сказал? – громко спросил он. – Проявите уважение, засранцы. А ну, по местам!
Смех затих. Обернувшись на нас, они втиснулись между другими, сидевшими за столом у камина.
– Выключи музыку, Брайен, – сказал Штурзакер.
Брайен просунул руку за картонный стеллаж с орешками и нащупал розетку, куда был воткнут провод музыкального автомата.
Послышались протесты, которые Штурзакер немедленно подавил. Он так давно работал на скотобойне, что его слово часто было главным, как на работе, так и вне ее. Маленького роста, замызганный тип, он никоим образом не был слабаком. В молодости он участвовал в матчах по боксу в категории «вес пера», и его жестких кулаков по-прежнему многие боялись.
– Я слышал о пожаре, – сказал он. – Похоже, вам пришлось потрудиться.
– Мы справились, – ответил Отец.
– Из-за чего все произошло, как, по-вашему? – спросил Штурзакер.
– Ты хочешь сказать, из-за кого? – сказал Билл.
Штурзакер усмехнулся и отхлебнул пива.
– Вроде как у тебя есть кто-то на уме, Билл, – сказал он, закуривая.
– Правда? – отозвался Билл.
– Ага. Ты какой-то невеселый.
– Вообще-то у нас поминки, – бросил Билл.
– Мои соболезнования, – сказал Штурзакер, поднимая кружку. – Боевой был старикан, уважаю его. А что же ваш Джефф не с вами?
– Он работает в другом месте, – ответил Билл.
– Это теперь так называется – «работает»? – поинтересовался Штурзакер. – Последнее, что я о нем слышал, это что он развозит по стране бочки с пивом.
– Все, что ты слышал, неверно, – отозвался Билл.
– Как скажешь. – Штурзакер снова отхлебнул из кружки.
Как и все мужчины в этой семье, Штурзакер, по-моему, никогда не отличался крепким здоровьем. Его отец умер молодым от туберкулеза, а сам Кен в зрелом возрасте постоянно болел бронхитом. Его старший сын, Сэм, неудачный подельник Джеффа, отличался просвечивающей кожей, пронизанной сосудами, и пучеглазием, как это бывает у недоносков. А Ленни, пробежав десять ярдов, само собой разумеется, начинал задыхаться.

Семейство Штурзакеров проживало в крайнем доме на Нью Роуд. Вместе с ними там жили собаки Кена, которых он покупал и перепродавал, чтобы заработать немного денег на стороне. Как они все так долго уживались там и не поубивали друг друга, остается для меня загадкой. Но, как многие в Андерклаф, они предпочитали обходиться тем, что есть, чем испытывать судьбу где-то в другом месте. Они не уезжали, или не могли уехать, или им не хватало смелости уехать, и они с удовольствием пересказывали сплетню о том, что те, кто уехал, плохо кончили. Старшую дочь Эбботов ограбили, угрожая ножом, когда она однажды поздно вечером возвращалась с работы. Терри Андертон, сын Брайена и Эйлин, отбыл искать счастье в Блэкпуле и кончил тем, что допился до смерти. Две недели пролежал он в своей квартире на Норт Шор, пока гуденье мух не привлекло внимание полицейского, и тот не вышиб дверь плечом. Вдали от долины жизнь не та, какой ей положено быть, и нечего было рыпаться. Сидел бы на месте, и все было бы хорошо.
Не сомневаюсь, что обо мне они думали то же самое. Они же помнили, каким я был в школе: рассеянным, забывчивым и вечно опаздывал.
Причем до такой степени, что незадолго до начала зимних каникул после уроков меня вызвали в кабинет директора.
– Джон, я получил письмо, – сказал Свитинг, – от матери одного из ваших учеников.
Он не любил получать письма от родителей. Они, как камешки, брошенные в пруд, вызывали круги на воде.
– Письмо от миссис Вивер, – продолжал он, – матери Николаса. Она весьма расстроена.
– Чем?
Свитинг зачитал письмо:
«Николас много раз говорил мне, что мистер Пентекост приходит на уроки с опозданием и что сами уроки оставляют желать лучшего».
В кардигане сливового цвета Свитинг был похож на викария. Откинувшись в кресле, он снял очки и выжидающе посмотрел на меня. Я молчал, и он вздохнул и покачал головой.
– Это так непохоже на вас, Джон, – сказал он. – Вы никогда… – в поисках подходящих слов он шлепнул по столу ладонью, похожей на тюлений ласт, – не создавали проблем. Я всегда мог полагаться на вашу собранность.
Я до определенной степени был убежден, что меня взяли в эту школу из-за моего акцента. Свитинг вырос в Шеффилде и всегда с гордостью рассказывал, что его отец тридцать лет проработал металлургом, а мать тридцать пять лет гравировала столовые приборы. И хотя годы, проведенные в Кембридже, выправили его произношение, в душе он остался выходцем из рабочего класса севера Англии считал, что в этом смысле у нас с ним было нечто общее.
В моем акценте ему слышалось обещание жесткого светского преподавания, в котором нуждались принадлежащие к привилегированному классу учащиеся школы. Он видел меня в роли обер-мастера, надсмотрщика, который в синем плаще, с планшетом и секундомером в руках следит за процессом превращением сырья в готовый продукт для показа в демонстрационном зале.

– Понимаете, люди иногда выгорают на этой работе, такое бывает, – продолжал Свитинг, применяя ко мне метод общения врача с больным, о котором он узнал неделю назад на семинаре по менеджменту. – Даже такие молодые люди, как вы, могут потерять ориентиры в жизни. И если вы чувствуете, что именно так оно и есть, то в помощь вам существует определенные… – шлеп-шлеп ладонью, – механизмы взаимодействия с профессионалами, специально обученными решать такого рода проблемы.

Я заверил его, что со мной все в порядке. Только на самом деле это было вовсе не так. Но как объяснить ему, почему я хочу вернуться? Что я в долгу перед Эндландс? Он бы не понял.

&amp;

Штурзакер метнул дротик и вернулся на свое место. Бросив на меня взгляд, он сказал:
– От тебя-то все это теперь, должно быть, далеко. Ты, поди, рад, что не живешь здесь больше.
– Я не забыл эти места, – ответил я.
– Это твоя милая, с которой ты вошел?
– Да, – ответил я.
– А хорошенькая, что скажешь, Билл? – Он причмокнул губами.
Ну понятно, чего бы он не отдал, ага.
Билл собрался было сказать что-то за меня, но Отец покачал головой.
– Давай займись выпивкой, – сказал он, – я сейчас приду.
Билл изучающе смотрел на Штурзакера.
– Скажи своему Винни, что я приду потолковать с ним, – сказал он.
Штурзакер покачал головой, глядя ему вслед.
– Мои соболезнования, Том, – произнес он.
– А, да что там, ему было восемьдесят шесть, – отозвался Отец.
– Я не про Старика, – сказал Штурзакер. – Я про то, что этот говнюк Билл Дайер приходится тебе соседом.
Он оставил окурок тлеть в пепельнице и вернулся к бару забрать дротики у Эдди Моркрафта, который, прислонившись к стойке, читал свежий номер «Новостей». Я увидел, как мелькнул заголовок, когда он перелистывал страницы газеты, чтобы дойти до спортивного обозрения. В Барнли младший из двоих детей, разорванных собаками, умер.

Мы сидели на Месте Ирода, на диванах вокруг одного из четырех столов, поставленных по два на каждой стороне зала. Остальные столы назывались Иезавель, Иуда и Иов. Именно тут Старик по субботам проигрывал деньги, обещая потом Клайву, Лоуренсу или Алену, что в ближайшие пару дней я привезу им то, что с него причитается.
Всем им нравилось утаивать от жен выигранные (проигранные, поставленные) суммы, поэтому, если Старик был им должен их выигрыши, меня посылали на велосипеде в деревню или на скотобойню. Я отвозил деньги им на работу, а не домой. Выпивать у Старика получалось лучше, чем играть в карты, но еще лучше, лучше всех, ему удавалось рассказывать разные истории. Он мастерски оттягивал раздачу, так что в конце концов уже никто не помнил, чья очередь сдавать карты или кто кому должен и сколько. Старик утверждал, что карточные столы были сделаны с использованием досок от старых скамей, которые Натаниэл Арнклифф выбросил из церкви по время ремонтных работ. Окнам тоже повезло: в течение многих лет, когда разбивалось стекло, его заменяли чем попало из священных витражей, попросту вырезая кусок по размеру. В одном окне виднелись глаза Девы Марии, в другом – прибитая к кресту рука.
Что бы ни послужило Грейс поводом для веселья на кладбище, ей уже больше не было смешно, и, пока окружающие ее люди препирались, она потрогала пальцем рану Христову.

– Том, скажи ты ему, умоляю тебя, – сказала Анжела, когда мы с Отцом уселись. – У меня от него голова разболелась.
– Я просто хочу услышать, как Винни Штурзакер-будет отпираться, – заявил Билл. – Вот и все.
– Мы на поминках Старика, – возразила Анжела. – Хватит.
– Давайте не будем больше спорить об этом, – высказалась Лорел. – А то Кэтрин подумает, что нам больше делать нечего, кроме как ругаться.
– Ага, хватит про Штурзакеров, – поддержала ее Лиз. – Мы же поминаем Старика.

Мы выпили за его жизнь. Народ в баре смотрел на нас и жевал сэндвичи и кексы, которые принесли с собой Лорел и Бетти Уард. Некоторые подняли ста-канн и заулыбались: мистер и миссис Эббот, владельцы гаража на Митэмвуд, Паркеры, Вигтоны. Ален Бекфут, кивая, помянул Старика лимонадом. У всех на уме была Грейс, и, вернувшись к своим разговорам, они по-прежнему не сводили с нее глаз.
– Все наверняка думают, что мы приволокли тебя силой, – сказала Лиз. – Что это было?
– Не знаю, – ответила Грейс.
– По-моему, никто не смеется на похоронах, – продолжала Лиз. – Больше мне нечего сказать.
– Не дави на нее, – вмешалась Лорел. – Бывает, не знаешь, что делать в таких случаях.
– Что угодно, только не смеяться, – ответила Лиз.
– Хочу, чтобы папа был здесь, – сказала Грейс.
– Кто бы сомневался, – отозвалась Лиз.
– Он же все пропустил, – сказала Грейс.
– Он должен работать, солнышко, – заметила Лорел.
– Еще бы, – сказала Грейс.
– Теперь уже совсем недолго, – сказала Анжела и потрепала Грейс по щеке. – Через пару дней приедет.
– А ему не могут предоставить выходной? – спросила Кэт.
– Он не любит просить, – ответила Лорел. – Их там и так мало, и он не хочет, чтобы думали, будто он отлынивает от работы.
– Один-то день ему бы предоставили, я уверена, – сказала Анжела
– Я передаю то, что он мне сказал, – заявила Лорел и отхлебнула из стакана джин с тоником.
– Старик уже никуда не денется, так ведь? – заметил Отец, снова затянувшись самокруткой. – Когда Джефф вернется, он вполне может пойти в церковь и почтить там его память, если захочет.
– Два дня – это не так долго, – сказала Кэт девочке.
Грейс сидела за столом между мной и Кэт и с шумом тянула через соломинку апельсиновый сок, который ей купил Билл. Остальные присутствующие втянули меня в разговор об отцовском баране, так что я смог услышать только часть того, что говорила Кэт.
Но я видел, что Грейс говорит больше, чем когда мы только прибыли в Эндландс, а через некоторое время она уже улыбалась Кэт, как тогда на свадьбе, поделилась соком и спросила про бэби. Когда я снова взглянул на них, Грейс уже сняла медальон и поднесла его на цепочке к животу Кэт.
– Посмотри, бабушка, – сказала она. – Он качается.
– Значит, будет девочка, – высказалась Анжела.
– Бедняжка, – заметила Лиз.
– Нет, будет мальчик, я уверена, – возразила Кэт.
– Откуда ты знаешь, милая? – поинтересовался Билл.
– Просто знаю, и все, – ответила Кэт. – Не могу объяснить.
– У меня было так же, когда я носила Джеффа, – сказала Лорел. – Я знала, что будет малец.
– Ладно, кто бы ни был, он нам нужен, – сказала Анжела.
– Что вы имеете в виду? – спросила Кэт.
– Чтобы заниматься фермой, – ответила Анжела.
Кэт улыбнулась, решив, что Анжела пошутила.
– Что тут смешного? – сказала она. – Там, на воротах, твое имя написано, так?
– А что, тетя Кэтрин, значит, теперь переселится сюда? – спросила Грейс. Она, по-видимому, решила, что мы изменили свои планы со времен свадьбы.
– Мы не можем, – ответила Кэт, погладив Грейс по голове, когда та разочарованно обмякла. – Но, как я говорила уже, мы будем приезжать сюда как можно чаще, правда, Джон?
– Да, – подтвердил я.
– А ты всегда сможешь приезжать к нам в гости, – сказала Кэт.
– Правда? – переспросила Грейс, оборачиваясь к Лиз. – Я смогу поехать?
Она засыпала нас градом вопросов о том, где мы живем, красиво ли там, идет ли дождь и есть ли у нас собака, какой у нас дом и как называется наша улица.
Мы жили на Олдер Кресент, как раз в самой середине дуги. Наши друзья жили на Бич Драйв и Лайм Авеню; у Картеров дом стоял сразу за углом на Хоуторн Клоуз. Все улицы в Мидоуфилдс назывались именами деревьев, выкорчеванных, когда застраивался участок. Нашими соседями были менеджеры по продажам и менеджеры среднего звена в супермаркетах. Дружелюбные ребята с двумя машинами на семью и нормальными хобби. Их сыновья играли в футбол на травяном поле, которому пока не придумали названия, а дочери катались на роликах по асфальтированной улице, еще не потерявшей свой черный цвет.
Кэт, по крайней мере, там нравилось.
– Но ваше место здесь, – объявила Анжела. – Вас обоих.
– Приятно слышать, – отозвалась Кэт.
– Я это говорю не только для того, чтобы сделать вам приятно, – сказала Анжела. – Я так считаю. Однажды твой отец свалится, Джон, и что тогда?
– Анжела, – вмешалась Лорел, – мы на поминках Старика, а не Тома.
– Вы не должны забывать о таких вещах, – сказала Анжела.
– Я пока на ногах, – произнес Отец. – И к тому же, что эти двое знают о жизни на ферме? Что они умеют делать?
– Да разве можно забыть ферму? Это ж в крови, правда, Джон? – Анжела похлопала меня по руке.
– Уже нет, – произнесла Грейс, глядя на медальон. – Можно мне пойти взять что-нибудь поесть?
– Давай, – ответила Лиз.
– Возьми с собой Кэтрин, – сказала Анжела. – Она так мало ест, что и себя-то не прокормит, не говоря о ребеночке.
Грейс взяла Кэт за руку и повела ее к круглому столу, где уже собрались деревенские с картонными тарелками.
– Ты только глянь на них, – сказал Билл. – Как вороны, будь они прокляты.
– Скорее уж сороки, – заметила Лиз, когда девушки со скотобойни стали наперебой трогать волосы Грейс. Уже сейчас ясно, что ярко-рыжие локоны девочки всю ее жизнь будут предметом женской зависти.
Пока Грейс накладывала на тарелку чипсы, она протянула медальон Кэт, чтобы та посмотрела, что внутри. Кэт взглянула на меня, довольная, что девочка повеселела. Но когда она раскрыла половинки медальона, улыбка ее сразу исчезла.
Внезапно шум усилился. Из пивного зала вышли, застегивая молнии на куртках и обматывая шеи шарфами, мясники. Они расходились по домам. Проходя мимо стола, Джейсон и Мартышка протиснулись между деревенскими и взяли себе по сэндвичу.
– Вообще-то это для скорбящих, – сказала Анжела.
Мартышка ухмыльнулся, откусывая сэндвич, и взял себе еще один – на дорожку.
– А ну, парни, проваливайте, – сказал им Штурзакер, и они засмеялись вместе с ним и вышли из бара.
– Какая жалость, что твой Винни тебя сейчас не слышит, – сказал Билл.
– Ты о чем?
– Ты знаешь, о чем, – сказал Билл.
– Придется тебе просветить меня, – ответил Штурзакер.
– Вандал он, – заявил Билл.
– В смысле?
– Билл, не сейчас, – сказала Анжела. – Пей свое пиво.
– Ишь, как она тебя прищучила, а, дружок? – ухмыльнулся Штурзакер. – А ведь она даже не твоя жена. Я бы на твоем месте поговорил с ней.
– Ладно, – сказал Билл, – ты знаешь, что это Винни устроил пожар.
– А ты тоже так думаешь, Том? – спросил Штурзакер.
– Я не знаю, – ответил Отец, облизывая край у самокрутки. – Меня там не было.
– Ты бы послушал его, Билл, – сказал Штурзакер. – Он дело говорит.
– До тебя что, не доходит? – спросил Билл, оглядываясь, чтобы убедиться, что Грейс не слышит. – Хочешь по новой?
– Ты это о чем?
– О том, что один из твоих красавчиков уже посидел в тюряге.
– Ага, и мы все знаем, кого благодарить за это, – заметил Штурзакер.
– Джефф не виноват, – вмешалась Лорел.
– Ну, ясно, а как же! – сказал Штурзакер. – Распили Джеффа Дайера пополам – и увидишь, что этот говнюк внутривесь из золота.
– Пожалуйста, потише, – вмешалась Лиз, указывая на Грейс, которая вместе с Кэт уже пробиралась к своему месту, поедая сырные палочки. Пальцы у нее стали оранжевого цвета из-за панировки.
– Да она, поди, и не такое слышала у вас в доме, прелесть моя, – хмыкнул Штурзакер.
– Просто скажи своему Винни, чтобы держался подальше от Леса, – сказал Билл.
– С чего это? Боишься, что он обнаружит что-нибудь эдакое? – поинтересовался Штурзакер.
– Что ты хочешь этим сказать? – сказал Билл.
– Ну, бывает, долетает то да се, – сказал Штурзакер, обматываясь шарфом.
– И что же это? – спросил Билл.
– Зачем разносить слухи без доказательств, – ответил Штурзакер и, уходя, похлопал Билла по плечу: – Ты язык-то попридержи.

&amp;

Весь день и до вечера Кэт и Грейс было не оторвать друг от друга. Они расхаживали по «Пастушьему посоху», держась за руки, и рассматривали старые фотографии. Когда Кэт присела на корточки, чтобы разглядеть какие-то детали, Грейс обняла ее, как это было на свадьбе, и стала гладить ее по голове. Лиз прикрикнула на дочь, чтобы та оставила миссис Пентекост в покое, но Кэт сказала, что не возражает. Я подумал, что она хочет, чтобы Грейс держалась подальше от стола, где мы все сидели.

Отец последовательно напивался, и, когда на пути в уборную он опрокинул стол, за которым сидели Дьюхерсты, Анжела попросила меня увезти его домой.
– Забери его, Джон, Христа ради, – сказала она. – Иначе мы сегодня похороним второго Пенте-коста.
С помощью Билла мы с Кэт умудрились погрузить Отца в «Ленд Ровер», устроили его между нами на среднем сиденье, и я повел машину обратно на ферму.
Дорога лежала через Салломский лес. Деревья качались под ветром, кромешная темнота поглотила все вокруг: холмы наверху, лес, вересковую пустошь. Миля за милей мы ехали, разрезая фарами густую черно-туночи. Думаю, Кэт представить себе не могла, что так бывает. Даже когда нам приходилось время от времени ездить через болота после наступления ночи, дорогу время от времени освещали редкие фонари. Но здесь не было ничего, так что, проехав всю долину, можно было не заметить ни одной фермы.
Когда я свернул с дороги к ферме, навстречу с лаем выскочили Муха и Мушкет. Блестя глазами-стекляшками, они просунули морды сквози перекладины ворот. Пока мы ехали, Отец заснул на плече у Кэт. Она тихонько посадила его прямо и водрузила кепку ему на макушку, словно какому-то снеговику. Услышав лай, он проснулся, открыл глаза и недоуменно посмотрел на меня.
– Мы дома, Отец, – сказал я.
– Тебе нужны ключи. – Он расстегнул пиджак, вглядываясь во внутренний карман.
– Они у меня, – сказал я. – Ты отдал их мне в баре.
– Правда? – сказал он. – Хотя зачем я запираю эти дурацкие двери?
– Чтобы порадовать Билла, – сказал я.
– Придурок он, – отозвался Отец. – Кто, по его мнению, сюда заявится?
– Лучше все-таки обезопасить дом, пока мы не найдем того, кто устроил пожар, Отец, – сказал я.
Он сделал движение рукой.
– С этим все, – заявил он. – Покончено. Кто бы это ни был, он сюда не вернется. Тут больше и жечь-то нечего.
Я передал ключи Кэт.
– Открывать ворота придется тебе, – сказал я Кэт, и она с явной неохотой вылезла из машины, стараясь подражать тону голоса Отца, когда накануне он разговаривал собаками. Естественно, они не обратили на нее никакого внимания, и, когда я въехал во двор, она все еще пыталась их прогнать.
Я поставил машину рядом с амбаром и помог Отцу выбраться с пассажирского места. Он погладил меня по голове.
– Хороший ты парень, Джон, мой мальчик, – сказал он. – И ты слишком хороша для этого проклятого места, милая, – добавил он, ласково взяв в ладони ее лицо.
– Давай отведем его на кухню, – сказал я.
Кэт встала с одного бока, я с другого, и мы повели его через двор к крыльцу.
– Посиди на скамейке, пока я открою дверь, Отец, – сказал я, но он уже высвободился из рук Кэт.
– Мне нужно проведать барана, – заявил он.
– С ним все в порядке, – сказал я. – Иди сразу спать.
– Он был нездоров, – упорствовал он. – А мне нужно, чтобы он выздоровел.
– Он здоров, – сказал я. – Ты утром уже проверял.
– Здесь невозможно перебдить. Его благополучие теперь на моей ответственности.
– Я знаю, – сказал я. – Только как ты можешь брать на себя ответственность за него, когда ты так набрался?
– Набрался? – запротестовал он. – Ты это брось. Я в полном порядке.
– Джон, пусть идет, если ему хочется, – вмешалась Кэт, плотнее запахивая пальто.
– Я принесу тебе чаю, Отец, – сказал я.
Он поднял руку и нетвердой походкой направился к загону, где обитал баран. Со стороны это выглядело так, будто он надел чужие ботинки.

Загон был пристроен сзади к сараю, где держали овец. Его стены были сложены из бетонных блоков, крышей служил гофрированный металлический лист. Это временное сооружение Старик годами собирался переделать во что-то более прочное. Теперь этим придется заниматься Отцу.
Я поставил чай на стенку загона. Отец осматривал ротовую полость барана.
– Я что, надрался в пабе, как свинья? – спросил он. – Я и не думал, что столько выпил. Это все Билл. Он подливал и подливал мне виски.
– Никто и слова не сказал, Отец. Сегодня можно.
Отец двинулся вдоль лотка, бросая в него корм из мешка. Баран утробно заурчал и боднул его сзади в бедро, добираясь до еды.
– Пойми, ты же его перекормишь, – сказал я.
– Не-не-не, ему нужно восстановить силы. Правда ведь, дружок? – сказал Отец, обращаясь к барану.
Он провел рукой по спине животного. Это был великолепный баран от Ярдли, с широким крупом. Старик говорил, что и яйца у него полноценные, твердые, как груши. Ярдли из Риса всегда продавал отличных баранов, и их породу можно было проследить до основателей – свейлдейлов. Но в последнюю неделю он был какой-то вялый и отворачивался от еды, а это плохой признак. Особенно когда случка на носу.
Отец еще раз похлопал барана по спине и пошел к воротам, где я дожидался его.
– О чем это говорил Кен Штурзакер? – спросил я.
– Штурзакер? – переспросил Отец, обжигая губы чаем. – Да ни о чем. Он просто заводил Билла.
– Он сказал что-то про лес.
– С каких это пор ты стал обращать внимание на то, что говорит Кен Штурзакер?
– То есть он просто выгораживал Винни?
– Наверно. Не знаю, – ответил Отец. – Я уже говорил, у меня слишком много других дел, чтобы волноваться по этому поводу.
Баран, прилично поев, отошел от корыта и засопел, уткнувшись в солому. Отец постучал обручальным кольцом по стене, и из-под его пальцев показался дымок.
– Послушай, ты не хочешь, чтобы мы с Кэт остались подольше? – заговорил я.
– О чем ты?
– Я имею в виду, после Загона.
– Разве вам не надо возвращаться на работу?
– Пока да, – ответил я.
– Ты говоришь загадками, Джон, – заметил он и отпил из чашки.
– Я хочу сказать, что мы не обязаны продолжать делать то, что делаем, – сказал я. – Мы могли бы вернуться и жить здесь.
– Да ну! – На губах Отца заиграла полупьяная улыбка. – Представляю, как твоя красавица согласится на это.
– Но если некому будет заниматься фермой, она уйдет, когда уйдешь ты. Как сказала Анжела.
– А я сказал тебе, что пока еще собираюсь поболтаться здесь какое-то время, – ответил Отец.
– Но нам надо обсудить это, так? – продолжал я. – Именно теперь, когда Старика больше нет.
– Черт побери, Джон! – огрызнулся Отец. – Земля над ним еще не просохла. Будет время поговорить.
– Папа, ты же знаешь, нельзя откладывать такие вещи на потом.
– Послушай, если я малость перхаю, это не значит, что завтра ты найдешь в постели мой труп.
– Я не про твой кашель, папа, – сказал я. – Ты сам знаешь, что я не об этом.
– Тогда о чем?
– Послушай, у нас с Кэт скоро будет ребенок. Разве ты не предпочел бы, чтобы мы растили его здесь?
– Что, Христа ради, тут может быть хорошего для ребятенка?
– Мне здесь было неплохо, – ответил я.
– Неужто?
Он бросил на меня взгляд и снова перевел глаза на барана.
– Ты тут слишком давно не жил, Джон, – сказал он. – Приезжать сюда дважды в год – этого недостаточно. Мало ли, что там говорила Анжела, она ерунду говорит. Работа на земле у человека не в крови, она в руках. Ты уже забыл, что это такое – работать здесь изо дня в день. Нельзя снова перебраться в долину и жить, как будто ты никогда не уезжал.
– Давай я пойду с тобой завтра на поиски оленей, – сказал я.
– Будет лучше, если я сам, – отозвался он. – Это не так просто, как ты думаешь.
– Так покажи мне! Научи меня.
– Да я уж пытался, – ответил он и переключил внимание на барана, ожидая, когда я закрою дверь.

&amp;

Я услышал, как из дома меня зовет Кэт. Что-то случилось.
– Господи, – сказала она, когда я вошел на кухню. – И здесь тоже.
– Что такое?
– Этот мерзкий запах, – объяснила она.
– Кэт, мы на ферме. Как можно удивляться, что здесь могут быть разные запахи.
– Ну, может быть, ты привык.
– Чем пахнет, навозом?
– Нет, это не навоз, – сказала она. – К запаху навоза я могу привыкнуть. Тут воняет мертвечиной. Как будто кто-то сдох, и уже давно. Помнишь туалет в Испании?

Деревянная будка с дыркой на одной из боковых улочек выжженной солнцем деревушки, как там ее? То ли Сан Лукас, то ли Сан Федерико. И внизу, в яме, утонувшая собачонка с привязанной к ошейнику половинкой кирпича.
– Думаю, я бы перенес, если бы там воняло, как здесь, – сказал я. – Окна наверху закрыты?
– Конечно, – ответила она и поднесла прядь своих волос к моему носу. – Господи, неужели ты не чувствуешь? Ты уверен, что запах приходит не с улицы?
Я вышел во двор, взяв фонарь, и заглянул в примыкающий к стене дома курятник, предполагая, что, может быть, кто-то сдох там. Но все куры в панике нахохлились, когда на них упал луч света.
– Ничего нет… абсолютно, – сказал я, вернувшись в дом и закрыв за собой дверь.
– Не говори так уверенно, – возразила она. – Я серьезно. Что-то где-то тухнет.
Она заглянула под раковину, открыла крышку мусорного ведра, понюхала ладони, оттянула воротник платья.
– Господи, это я! – ужаснулась она. – Пахнет от моей одежды. И от кожи.
Я засунул ее платье в стиральную машину, потом налил ей ванну, и Кэт погрузилась в воду, более горячую, чем она обычно наливала себе, когда хотела избавиться от запахов. Вытянувшись, она лежала в ванне, целомудренно прикрытая толстым слоем мыльной пены.
– Лучше? – поинтересовался я.
Она кивнула.
– Что это было, по-твоему? – спросила она.
– А беременность не может как-то влиять на твое ощущение запахов? – предположил я.
– Может, наверно, – сказала она и принялась растирать мыло по бедрам. Из-за горячей воды заметны стали ее шрамы.
– Я думаю, тебе придется к этому привыкнуть, – сказал я, – так же, как приходится привыкать к тошноте по утрам.
Она положила руку себе на живот.
– Как возможно, что из-за этого крошечного существа мне так не по себе? – сказала она.
– Ну, не навсегда же.
– Я же рожу в конце концов, – сказала она.
– Придется, – хмыкнул я. – Ты сама захочешь.
– Тебе в самом деле надо идти завтра? – спросила она.
– Отец сам не справится, – ответил я. – Нужно, чтобы кто-то с ним пошел.
– Правда? Не похоже, вообще-то.
– Не жди, что он признается, Кэт, – сказал я. – Он скорее уморит себя работой до смерти, чем попросит о помощи.
– По-твоему, это достоинство? – сказала она, но тут же перевернулась в ванной и положила мокрую мыльную ладонь мне на руку, прося прощения. Маленький, как лесной орех, сосок показался на поверхности воды. – Мне было бы спокойнее, если бы ты остался здесь, – произнесла она. – Разве нет каких-то дел, которые ты бы мог делать на ферме?
– Послушай, – сказал я, – завтра праздник – Коронация Барана. Все съедутся сюда. Протяни им руку, познакомься с ними.
– Коронация Барана? – удивилась она.
– Тебе покажут, что делать, – сказал я.
– Но что же будет с оленями? – упорствовала она. – Разве ты можешь пойти и просто поубивать их?
– Кэт, это работа, которая должна быть сделана. Как и многое другое на ферме.
– Работа? – переспросила она.
– А что ты думала здесь найти? Дверь, увитую розами, и коров среди лютиков?
Она села и потянулась вперед, чтобы вымыть ноги.
– Нет, конечно, – сказала она, хотя в глубине души, я думаю, она надеялась, приехав на ферму, увидеть Отца в твидовом костюме горчичного цвета, как какого-нибудь веселого сквайра.
– Тогда какие проблемы?
Мыльная вода потекла по бугоркам ее хребта, когда она провела губкой по шее.
– Никаких, – ответила она.
– Это из-за Кена Штурзакера? – сказал я. – Не волнуйся, здесь он нас не потревожит.
– Нет, это не из-за него, – ответила Кэт. – Из-за Грейс.
– Но на поминках она выглядела намного веселее, – сказал я. – Благодаря тебе.
– Она положила кое-что в медальон, который я ей подарила.
– Ну и хорошо, – отозвался я. – По крайней мере, она хочет его как-то использовать.
– Джон, она положила туда волосы, – сказала Кэт. – Волосы Старика.
– И все, что ли? Ты меня волнуешь.
– Не смейся. Признай лучше, что в этом есть что-то жуткое.
– Кэт, она не отрезала ему волосы после смерти.
– А как же? Он что, сам дал ей прядь?
– Ну да, в знак любви, – ответил я. – Обычное дело в этих краях.
Прядями волос часто обменивались друзья, братья и сестры, тайные любовники. В прежние времена, когда Старик еще не родился, обручальные кольца были не по карману нищим фермерам, и, чтобы скрепить свой союз перед священником, пары из Эндландс вместо кольца наматывали на палец друг другу волосы. А когда человек старел, вот так, как Старик, он мог решить отрезать волосы, пока они еще оставались, чтобы кому-то передать. Я рассказал Кэт, что, если бы она поехала в Браунли Холл, она бы увидела там прядь волос, подаренных на исходе дней Натаниэлем Арнклиффом своему сыну. Клочок белой щетины, придавленный стеклом, в золоченой раме, внизу медная табличка с выгравированными на ней датами.

Он скончался в 1840 году в возрасте девяноста двух лет. Жизнь его была такой долгой, утверждал он, благодаря чистому воздуху Андерклаф и Божьему одобрению его работы. К этому времени его сын, Ричард, уже много лет фактически управлял фабрикой, и когда Натаниэль умер, он получил наконец возможность провести в жизнь ряд перемен, в которых ему всегда добродушно отказывали. Мир изменился с тех пор, как его отец прибыл в Андерклаф, и, когда речь шла об экономической реальности, сантименты приходилось отставлять в сторону… А реальность эта состояла в том, что по всей округе Вест Райдинг выросли фабрики, которые перерабатывали овечью шерсть в ткань, и, если Арнклифф не расширит производство, если его фабрика не будет механизирована, ее придется закрыть, и сердце деревни остановится навсегда.
Необходимо было предусмотреть в три раза больше рабочих и построить школу для их детей. Чтобы облегчить доступ в долину и обратно, дорогу расширили и укрепили. В стеклянном стеллаже в Браунли Холле были выставлены письма, которые Ричард писал Деннингам, с просьбой о продаже ему земли, необходимой для его грандиозного начинания.  В письмах он приводил описания трущоб, виденных им в фабричных городках севера Англии, описывал переполненные сточные канавы, перечислял многочисленные болезни, приводил цифры умерших детей. Сообщения были битком набиты афоризмами, кои такие люди, как Ричард Арнклифф, окруженные потомством и одержимые идеями благотворительности, сочиняют с великой гордостью.

Те, кто больше всех страдает, меньше всех получают. 
Тот хозяин, который доводит до смерти своих людей, льет воду на свой уголь. 
Нет переданного или полученного дара более великого, чем образование. 

И так далее.
Деннинги согласились, естественно, после долгой торговли по поводу цены, и ширильные рамы во дворе фабрики были демонтированы, а на их месте возвели корпуса цехов. Чтобы пригонять речную воду при помощи силы тяжести, а также проталкивать ее и вращать большое колесо, был сооружен канал, куда полтора века спустя будет приходить полоскаться Ленни Штурзакер. Колесо, завертевшись, приводило в действие ткацкие станки, чесальные и ровничные машины. А люди с искривленными запястьями в отделочных цехах теперь состригали пучки шерсти с ворса гидравлическими ножницами.
Во времена Натаниэля деревня росла и развивалась, и в долину Деннингов стали приезжать люди с деньгами. В 1835 году был построен «Пастуший посох», о чем свидетельствовали цифры, вырезанные на косяке при входе. Бар расположился напротив церкви, которую Ричард продолжал реставрировать. Был установлен орган, а в доме священника, среднем из девяти домов, сделали новую крышу. И в том же году, когда Ричард принял дела у своего отца, он распорядился поставить статую святого Михаила с драконом прямо напротив окон бара, с тем чтобы в субботу вечером, когда последняя смена заканчивала работу и впереди ждал выходной, ткачи, ворсовщики и сортировщики ткани вспоминали, что Дьявол многолик, и шли домой читать Священное Писание.
Однако, каковы бы ни были перемены, какие бы прибыли ни сулил бодрый стук ткацких станков, Ричард, тем не менее, перенял от своего отца увлеченность стариной и начал возвращать в Эндландс прежние обычаи. Таким образом, за несколько лет деревня получила множество праздников на каждый сезон, когда все могли собираться и вместе их отмечать. Праздновали не только Пасху или Рождество, но и День колокольчиков, Иванов день, сбор урожая, открытие Ежевичной ярмарки, окончание сбора орехов, грибную охоту. Два цикла праздников сливались вместе: церковный и земной. Горожане, перебравшиеся на Нью Роу, приобретали, таким образом, целостное представление о течении года – представление, которое, как был убежден Ричард, выросшие среди задымленных кирпичных стен люди смутно помнили. Все мы когда-то были фермерами.
Он говорил, что дал своим рабочим возможность жить так, как должны жить все англичане: стоя на твердой земле, слышать шум реки.

&amp;

Кэт вылезла из ванной, вытерлась и обработала кожу тальком. Да, возможно, Анжела была права, когда высказывалась насчет ее фигуры. Глядя на узкие, мальчишеские бедра и небольшой мягкий живот, с трудом можно было представить, что в этом теле мог бы развиться полноценный ребенок.
Но Кэт изменится. По мере того как будет расти младенец, она сама раздастся в объеме. Вздуется живот, а маленькие груди, свисающие сейчас, как яблоки, когда она наклонилась, чтобы вытереть полотенцем колени, станут похожи на тыквы.
– Тебе пойдет быть толще, – заметил я.
– А ты не можешь сказать: когда я стану матерью?
– Когда станешь, тогда и скажу.
– Я даже не могу представить, как я буду выглядеть через семь месяцев, – сказала она. – Не знаю, что со мной будет, когда он своей тяжестью придавит меня к земле.
– Это неизбежно, – сказал я.
– Я так понимаю, ты родился здесь, в этом доме?
– Именно здесь, да, – ответил я.
– Твоя мама была смелая женщина. Не побоялась.
– Так жили все, – ответил я. – И здесь люди приходили на помощь.
– Я бы предпочла, чтобы меня окружали няни.
– Ну, со мной же все в порядке, – заметил я.
– Да уж, ты крепкий как дуб, – отозвалась она, надевая пижаму. – У кого в жилах течет кровь фермеров, наверно, все такие.
– Почему ты смеешься? – спросил я.
– Представила, как бы мы жили здесь, – ответила Кэт. – Точно, как сказала Анжела.
– Неужели это так плохо?
– А ты сам можешь себе это представить?
– А ты не можешь?
– Господи, надеюсь, ты не это имел в виду, когда привез меня сюда, – сказала она, притронулась к моей щеке и снова засмеялась. – Ты хочешь, чтобы я полюбила эти места?
– Я хочу, чтобы ты поняла, как важно, чтобы ферма продолжала существовать, – ответил я.
– Но фермой занимается твой отец.
– Когда его уже не будет.
– Представляю лицо моей матушки, – сказала Кэт, – когда мы скажем ей, что собираемся растить ее внука на ферме.
– Это пойдет ему на пользу.
– Нет, не пойдет, – возразила она. – Посмотри на Грейс. Она одинока и несчастна. Я не хочу, чтобы наш мальчик рос таким.
– Грейс такая из-за Лиз и Джеффа, – ответил я. – Мы же другие, правда?
– Кто знает, во что мы превратимся, если останемся здесь.
– Тем не менее Анжела права, – заметил я. – Ферма принадлежит нам точно так же, как и Отцу.
– Не уверена, что твой папа согласился бы с этим, – возразила Кэт.
– Может быть, но это так.
– Однажды ферма перейдет к тебе, – сказала она, застегиваясь. – Тогда и поговорим об этом.
Когда придет время, ферма, конечно, перейдет ко мне, но это может произойти лет через двадцать – тридцать. Тогда мы с Кэт станем людьми средних лет, а наш мальчик, вполне возможно, выберет свой собственный путь. И ферма для него ничего не будет значить. К тому же я понимал, что Кэт не захочет начать жизнь сначала в другом месте, когда дело пойдет к пенсии. Нет, мы должны переехать в Эндландс как можно скорее, потому что потом это будет невозможно.

Топи

Ночью снова шел дождь, но к утру серые облака уже не нависали так низко, и в Эндландс вовсю разгулялся ветер, разбиваясь, как вода, об скалы и ударяя во всех направлениях. Ветер разбрызгивал лужи во дворах и мчался дальше, наверх, к рябинам и остролистам.
А еще пахло морем. До побережья было миль двадцать, но в это время года ураганы, проносясь над солоноватой водой, поднимали ее и несли вглубь суши, подсаливая холмы и болота. На сменулету с его сладостью приходила просоленная осень.
Дубы и березы кучами сбрасывали листья на землю. Еще несколько недель, и год скроется за завесой времени, и его уже не вернешь, а впереди только долгое ожидание весны.

Дорога пролегала через болота, и местами колея была залита водой, так что Отец должен был включать щетки, чтобы счистить с лобового стекла разлетающуюся во все стороны муть. Еще немного, и эти места станут непроходимыми. Но к этому времени нам уже не нужно будет никуда ехать. Овец загонят с топей домой, и Дьявол наконец уберется в свою нору.
Дорога кончилась, и Отец остановил «Ленд Ровер» перед грудой деревянных кольев и рулонов сетки, которыми отгораживают в случае необходимости низ тропы, там, где кончается Фиенсдейльское ущелье и река вступает в свои права. Зарождение реки мне всегда представлялось чудом, когда из сырого воздуха и дождя где-то наверху, в скалах, как по волшебству, возникал шумный поток. Говорливая река постоянно подгоняла сама себя: вперед, скорее, скорее, вон из долины, на поиски моря.

В Эндландс многое постоянно приходилось делать и переделывать заново. Работы по огораживанию проводились тут часто. Колья вбивались в землю, но потоки воды вымывали ее, и проволока провисала под яростными порывами ветра. Незадолго до смерти Старик чинил изгородь, приладив к кольям кусок мелкой металлической сетки, оставшейся от курятника Дайеров. Колья он позаимствовал как-то ночью на железной дороге неподалеку от города. Довести ремонт до конца он не успел, но сделал достаточно, чтобы стадо не разбредалось по сторонам во время Загона. На берегу реки росла мягкая трава, к тому же овцы боялись заходить в болота, и поэтому, когда мы гнали их, они все толкались в этом месте, так что какая-нибудь из них вполне могла соскользнуть в воду.
Глубина здесь была не слишком большой, но течение быстрое, и овцу в мгновение ока могло унести к каменистым порогам, так что мы со своими крюками ничего бы и сделать не успели. Бывает, что овцы ухитряются сами выбраться на берег, но гораздо чаще нам приходится ждать, пока их прибьет к мосту у фермы Бисли, и там мы их вылавливаем. Отъевшуюся за лето пышнотелую матку с промокшей насквозь шерстью под силу вытащить только двоим, и пока мы это делаем, стадо тем временем разбредается по топям или, сбившись с пути, плутает где-то на скалах.
По правде говоря, следовало бы огородить всю тропу до самых вересков, но подъем был слишком крутым, дорога сужалась, и, кроме как на квадроцикле, там ни на чем было не проехать, поэтому колья, перекладины и проволоку пришлось бы грузить на прицеп и привозить по частям. Бывало, дождь с такой яростью хлестал по земле, что от скал откалывались и падали в ущелье целые глыбы. Или тропу перегораживали комья дернины. Поэтому Отец почти всегда поднимался на горные пастбища пешком, точно так же, как это делал Старик, а до них все деды, чьи ботинки были выставлены в ряд в подсобке.
Здесь, на подъеме к пустошам, я начинал ощущать годы, проведенные вдали от долины. Я быстро отставал, начинало сосать под ложечкой, а ноги переставали гнуться. Что ж, придется привыкать заново.
Отец ничего не сказал по поводу нашего вчерашнего разговора. Не то чтобы я ожидал, что он станет думать о чем-то другом, кроме Загона и своего хворого барана, но здесь, в Эндландс, будущее наступало сейчас.  Он, как и любой другой, знал, что стенка, построенная сегодня, защитит от паводка завтра.
Он ждал меня впереди, за каменной насыпью, которую они со Стариком устроили, чтобы обозначить конец тропы. Это было необходимой мерой: в плохую погоду ничего не стоило поскользнуться и упасть в ущелье, где тебя унесет мощным потоком. После нескольких дождливых дней струи воды неслись вниз по обломкам скал, так что вокруг стояла белая холодная мгла, бусинами оседавшая на папоротниках и траве, и когда я догнал наконец Отца, я промок насквозь.
– Ты в порядке? – спросил он.
– Все отлично, – ответил я, – немного отстал, вот и все.
– Иди обратно, если хочешь.
– Я же сказал, все отлично.
– Мы идем дальше, тропы там больше нет, – сказал он.
– Знаю я. Дай мне минутку отдышаться.
Он посмотрел на часы и замолчал в ожидании.
Мы поднялись довольно высоко, на двести футов или даже выше, и нам открылась долина с видом на деревню. Поселение из игрушечных домишек и малюсенькой церкви было видно как на ладони, на школьной площадке сидела стая крошечных галок. А река, как положено, делала поворот, и это выглядело так, будто ребенок провел карандашом русло через скалы и камыш к Салломскому лесу.
И отсюда, сверху, стал ясен масштаб пожара. Длинная полоса почерневших деревьев, похожих на спицы сломанных зонтиков, тянулась вдоль реки. Берег, когда-то заросший густыми зарослями, теперь был полностью обнажен. Гринхоллоу больше не существовало.

&amp;

В последнюю неделю школьного года я ухитрился не попасться на глаза Ленни, Сэму и всем остальным из этой компании. Впрочем, их вполне устраивала возможность напоследок вдоволь поиздеваться над Дейви Вигтоном, доводя его до слез и истерики, так что на тот момент они оставили меня в покое.
В самый последний день директор собрал всех детей на школьной площадке, и как только он завершил свою речь и вручил призы (первый в чтении и письме – Джон Пентекост), я проскользнул мимо плачущих девочек и крикливых мальчишек, отделился от всех и, пятясь, стал уходить, отмечая, как на расстоянии школа и площадка становятся все меньше. У памятника героям войны и рядовому Филиппу Пентекосту я повернулся и бросился бежать. Не останавливаясь, я бежал до самого дома.

По-моему, нет лучше времени в жизни любого мальчика, чем дни между окончанием начальной школы и началом средней. С первой покончено навсегда, а вторая маячит где-то очень далеко, в самом конце августа, так что о ней можно пока забыть. В те первые летние дни я чувствовал себя нетерпеливым пилигримом, готовым немедленно отправиться в паломничество к Гринхоллоу по завершении всех дел на ферме. До сих пор я довольствовался тем, что играл под деревьями и бросал всякие предметы в реку, но знал, что там я могу обнаружить многое, много больше того, что было доступно моему зрению.

И вот в один из дней, в послеполуденное время, когда теплый ветер окунал в реку репейники и наперстянки и взметал пыль с дороги, я ускользнул с фермы до того, как Отец поручил мне очередную работу, и, минуя ферму Дайеров, направился к пастбищу, где паслись лошади. Я уселся на верхней перекладине ворот и некоторое время ждал, пока два жеребца напьются воды из каменного корыта и отойдут подальше, чтобы я мог пересечь пастбище и дойти до леса. Но они не торопились уходить и бродили в высокой траве, помахивая хвостами. Их притягивала тень.
Когда они удалились с солнца, я спрыгнул вниз в растрескавшуюся глинистую колею и пошел вдоль изгороди. Я знал, что косоглазый не тронет меня. Он хромал на две ноги, и за все время, что Джим ухаживал за ним, я ни разу не видел, чтобы он отходил от дальних кустов. Он лишь смотрел, как я перелезаю через забор и удаляюсь в лес.

Там, с другой стороны пастбища, под темным, как церковный свод, лесным покровом, было душно, и отовсюду доносилось жужжание насекомых. Среди папоротников там и сям мелькали кролики. С важным видом, издавая хриплые крики, расхаживали похожие на караульных фазаны. Сквозь густую листву дубов и буков, как через крышу с осыпавшейся черепицей, проникал солнечный свет.

Ближе к реке с ее порогами под деревьями становилось прохладнее, в воздухе стояла сырость, влага оседала на камнях. Я детскими шажочками приблизился к самому краю крутого берега и посмотрел вниз, в завихрение пены и воды, отслеживая взглядом резкий переход от водоворота к спокойствию излучины реки, туда, где сгорала мошкара в солнечных лучах, похожих на длинные пруты, проткнувшие сверху листву деревьев.
Отступив назад, я нашел камень потяжелее и, подкатив его к краю скалы, столкнул вниз, в водопад, и прислушался, ожидая, что он расколется, ударившись под водой об скалу, но ничего не произошло. Я повторил попытку. Теперь я улегся и свесил ухо вниз. И опять ничего, только плеск и пузыри, как будто глубинная бомба ушла под воду.
Добрых полчаса я сидел на выступе скалы над водопадом, раздевшись до трусов, и пинал пятками камни, наблюдая, как внизу образуются завитки водяной пены. Всегда думаешь, что обладаешь мужеством, пока оно не понадобится.
В конце концов я прыгнул, тут же передумал и повалился, выставив плечо вперед и пытаясь ухватиться за оставшийся позади выступ. Ощущения, что я взломал поверхность воды, не возникло, нет, просто меня полностью поглотил и понес бурный поток. Со дна взметнулся ил, но быстро улегся, и я оказался в зеленоватом, прозрачном, как стекло, подводном мире, пронизанным солнцем. Рыбы появлялись и снова исчезали: вот сверкающий чешуей пескарь, а вот скопление дородных сазанов и жадный окунь, извивающийся среди речной гальки.

Шум водопада и журчание воды стали приглушенными, в ушах у меня уже раздавалось тихое двухступенчатое биение сердца: тук-тук. Работая ногами, как ножницами, я вынырнул на поверхность, отплевываясь пахнувшей тиной водой. Предоставив течению нести меня, я проплыл под свисающими дланями плакучих ив и оказался за излучиной, где русло расширялось и уже совсем медленно текли глубокие воды реки.
Солнце светило здесь по-разному: то искрилось, когда вода шлепками билась у берега, то подсвечивало зеленый мех камней-мшистиков, а то раскидывало паутину своих лучей под ветвями над моей головой. Были места, куда лучи не проникали, и противоположный берег поэтому казался темными джунглями, заросшими папоротником и крапивой, а сверху угрожающе нависали чудовищные воронки белокопытника, слишком разросшегося для леса Англии.
Вдоль долины подул теплый ветер и взметнул в сторону пышные юбки ив. И тогда солнечные лучи пронизали реку до самого галечного дна, где сбилась в стаю колюшка – сотни рыбок, колючих и пучеглазых.
Я нырнул и увидел, как они бросились врассыпную от моих пальцев, чтобы снова собраться в другом месте, недоступном для меня. Они снова и снова проделывали одно и то же движение, быстрые, как мысль. Но если я замирал и лежал на воде неподвижно, как труп, они возвращались и обучали меня существованию в их мире: как по-настоящему чувствовать течение, как вплетаться в него так, чтобы вода уже не могла понять, кто здесь хозяин. И вот так, сказали мне рыбы, они могут подчинить своей власти всю реку.
А что было бы, спросил я их, если бы я жил в реке, как они? Меня всегда тянули бы за собой течения, качали волны и я смотрел бы вверх на круги во время дождя? А ночью плавал в чернилах? Я был бы лягушкой или рыбой? Нет, выдрой с хвостом в виде мышечного шипа. Я попробовал представить, как бы я изменялся. Происходила бы перемена постепенно или я сразу стал бы обладателем перепонок и усов? Мне хотелось надеяться на второе, и я рисовал в воображении, как сбрасываю старую кожу, как халат, а под ней оказывается блестящая, смазанная жиром шуба.
И я бы не чувствовал голода. Еды ведь так много. В реке болтаются толпы рыб. А у берегов на листья тростника приклеились горошины водяных улиток. Чтобы разнообразить меню, я бы проскользнул вниз по реке к устью и добрался до моря. А там согнал бы в одно стадо лобстеров, встревожил макрель, попробовал на зуб каракатиц, взломал, как безе, панцири у крабов.
Но Гринхоллоу навсегда остался бы моим домом. Я ведь знал бы там все деревья и голоса всех птиц. В корнях деревьев на берегу я бы вырыл себе нору и маслянистыми испражнениями провел бы границу своей территории, чтобы не приближались соперники. Лежа в норе, я бы услышал топот человеческих шагов, прежде чем они появятся со своими сетями. Именно так я сумел спрятаться под покровом ветвей плакучей ивы, задолго до того как, продираясь сквозь лесную поросль, к берегу вышел Ленни Штурзакер.
Я увидел, как он выдрал с корнем папоротники и ударил палкой по дереву, после чего расстегнул джинсы и выпустил желтую струю в реку. Покончив с этим, он сел на берег, свесил ноги вниз и закурил, держа сигарету, как его родитель, зажав ее между большим и указательным пальцами. Вот он закашлялся, фыркнул и сделал еще несколько коротких затяжек, после чего плюнул в ладонь и затушил окурок, чтобы хватило еще на один раз. Несколько минут он, обхватив колени руками, смотрел на реку, а затем лег в траву. Он не шевелился, и когда я увидел, что стрекозы и жужжащие вокруг него осы перестали шарахаться, я понял, что он спит.

Я по-прежнему смотрел на Ленни, когда вдруг уловил какое-то движение на другом берегу реки. Послышался треск веток, и от деревьев как будто отделился какой-то кусоклеса. Это был молодой олень-пятилеток. Спустившись к берегу, он принялся пить.
Олень поднял голову, и речная вода потекла вниз, намочив волоски на челюсти. Он увидел меня, и я подумал, что сейчас он рванется и разбудит Ленни, но когда я снова взглянул на него, мне показалось, что это вовсе не олень. Манера мотать головой и бить копытом по грязи обнаруживала, что олень был не тем, за кого себя выдавал. Старик рассказывал мне, что именно так проявляет себя Окаянный.
«Смотри, когда животное хочет выдать себя за животное, Джонни-паренек, вот это, скорее всего, и будет Окаянный. Не всегда у него получается все делать правильно. Поэтому-то он и любит прятаться в стаде среди овец. Так никто ничего не заметит».
Дьявол уставился на меня, и я отвел глаза с тем же чувством, какое охватывало меня, когда Ленни замечал меня на другом конце школьного двора и начинал пробираться между другими детьми в мою сторону, прикидывая, каким еще более изощренным оскорблениям подвергнуть меня или изобретая способ побольнее ударить, чтобы учитель при этом ничего не заметил. Но Дьявол как будто не собирался причинять мне вред. Он был больше похож на одного из тех одиноких ребят, какие поступали время от времени в школу. Всеми отвергаемые, они рано или поздно подруливали ко мне, вроде как я был родственной душой. Прилипнет такой как банный лист, и потом никак от него не отвяжешься.

Дьявол смотрел на меня, и в моей голове начал крутиться, наподобие мельничного колеса, один и тот же вопрос: люблю ли я интересные истории? Люблю ли я интересные истории?
«Да», – ответил я.
Хочу ли я услышать новую историю? И хочу ли я, чтобы эта история произошла у меня на глазах? Не в книжке, а прямо здесь, в лесу.
«Да», – ответил я.
Я мог бы, если бы захотел, увидеть, как здесь умрет мальчик. Этот мальчик спит сейчас среди листьев белокопытника. Его смерти нельзя воспрепятствовать. И ничему нельзя. Все идет своим чередом, и все, что мы видим, это разные истории. Но я должен держать это в тайне, как те трюки, что показали мне рыбки.
Олень в конце концов отвернулся и побрел вдоль по берегу, прокладывая себе путь под ивами через папоротник. Дьявола он оставил со мной, и в ушах у меня все громче звучал этот голос, как будто в голове у меня шел разговор.
«Подойди и посмотри, Джон, этот мальчик скоро умрет здесь. Подойди и посмотри на него».
Я пошел босиком по берегу и остановился рядом с Ленни. От его раскрытых ладоней до моих ступней оставалось несколько дюймов. Я смотрел, как поднимается и опускается толстый живот под полосатой футболкой: вверх-вниз. Нагрудный карман оттопыривала украденная пачка «Плейере». Под закрытыми веками двигались глазные яблоки: ему снился сон. Вялый рот открылся.
Семь лет я учился с ним в одной школе, но до сих пор ни разу не смотрел на него с такого близкого расстояния, да еще так долго. Я никогда не замечал веснушек у него на носу, не видел ямочки на подбородке, как будто кто-то ткнул пальцем в тесто. Уши у него были необычно маленькими, а ресницы светлые, как у свиней Бисли.
Пожалуй, он мог бы принадлежать к тамвортской породе, подумал я. Мне представилось, как он шурует у корыта, потом поднимает голову, а с рыла капает пойло, но ему мало, и он хочет еще.
Я притронулся к своей все еще распухшей брови, и мне вспомнился запах его тела у моего носа, перед глазами у меня встало его молчаливое сосредоточенное лицо, когда он наносил мне удары.
Я мог бы без труда бросить на него тяжелый камень. Около реки их валялось множество. Даже камень среднего размера, подумал я, разбил бы ему голову, как арбуз. Но Дьявол возразил, что если я прикончу его сейчас подобным образом, то испорчу всю историю.

&amp;

Отец пошел дальше, не дожидаясь, пока ко мне вернутся силы. Он закинул ружье за спину и засунул руки в карманы. Тропа уже не была такой крутой, и я мог идти вровень с ним.
Еще полмили мы поднимались вдоль скал над Фи-енсдейльским ущельем, где уже громыхало. Выше местность, где нередки камнепады, была усеяна обломками скал и сломанными стволами деревьев. Последние пятьдесят ярдов ущелье зигзагами поворачивало влево, и тропа вела к хребту, который Оставшиеся после разработок торфяные глыбы делали похожим на зубчатую крепостную стену с бойницами. Здесь уже ничто не заслоняло небо, и ветер, проносившийся по траве и вереску, наконец добрался до нас.
Каждый раз, когда я принимался рассказывать Кэт об Эндландс, я старался нарисовать ей образ вересковой пустоши, но всегда мои попытки кончались ничем, потому что я не мог найти нужные слова. Слово «необитаемая» не производило нужного впечатления, точно так же как и «бесплодная». То, что мне по-настоящему открылось, не было ни тем, ни другим. Эндландс больше, чем то, что по-прежнему оставалось неизвестным. Тут, рядом, так много старой безымянной земли. Так много того, что не принадлежало нам, было ничейным.
Я никогда не чувствовал, что освоился в вересковых пустошах, и до сих пор не чувствую. Внезапно они начинают казаться слишком обширными, чтобы можно было воспринимать их целиком, отделяются от горных кряжей, куда падал взгляд, и куда-то уплывают. Поверхность здесь не столько перекатывается, сколько вспучивается, она – как море, замерзшее в момент страшного волнения вместе со своими глубокими провалами и губительными валами. Если бы кто-то решил отправиться отсюда в плавание, говорю я Адаму, он мог бы плыть вечно, потому что горизонт постоянно обновляется. Но что мои слова значат для него? Он никогда не видел моря. Он на самом деле не может представить себе расстояние. Даже простая прогулка до топей кажется ему далеким путешествием. Адам, говорю я, представь, что ты идешь до топей и обратно, и так пятьдесят раз. Или сто раз. Или весь день. Вот что значит пересечь пустоши. Но он все равно не понимает.

Из травы вынырнула кроличья голова. Секунда нерешительности – и вот кролик уже удирает, вспугнув пару шотландских куропаток, прятавшихся в вереске. Они поднялись и полетели низко над пустошью, издавая стрекочущие крики-предупреждения: гобэк-гобэк-гобэк. И снова воцарилась тишина, все было неподвижно, и только утреннее солнце лоскутами падало на землю, освещая коричневый горизонт на многие мили вокруг.
Если взглянуть на карту, можно увидеть, насколько в глубь пустоши забрались люди. Небольшие фермерские хутора, подобные Эндландс, разбросаны по краям, но проведите пальцем немного дальше, и покажется, что все названия были даны местам с расстояния: Белая пустошь, Кряж Серого камня, Черная трясина. В самом сердце этого пустого пространства можно увидеть множество безымянных озер, болот, холмов. Фермеры никогда не заходили за край овечьих пастбищ, простирающихся почти на милю от того места, где мы стояли наверху, на тропе, ведущей из долины к Стене.
Трудно сказать, когда ее возвели. Камень, использованный при ее сооружении, был тот же самый булыжник, что во множестве валяется на берегах реки и усеивает ее дно. Очевидно, что его принесли из долины. Давно забыты те, кто тащил камни наверх по Фиенсдейльскому ущелью, но каменные стенки в пустошах стояли веками и служили преградой, разделявшей овец и диких животных, бедняков и богачей, хозяев и арендаторов и, может быть, в какой-то момент пастухов и Дьявола.

От стены остались только заросшие травой руины, за исключением небольшого участка у подножия Седла Пострельщика, который перестроил Джим незадолго до смерти. Я вспоминаю, что он работал на совесть и без спешки: сначала разобрал стену до самого фундамента, орудуя кайлом и ломом, и разложил по порядку камни верхнего ряда кладки, облицовочные плиты, насыпку, перевязочные камни и фундаментные блоки, так что потом он мог вновь возвести стену, не создавая беспорядка и обходясь без излишнего перемещения камней.
Мне всегда хотелось понять, как Джиму удавалось выбрать нужные камни. Меня изумляло, как его руки помнили очертания того камня, который он уже положил, и находить парный всего лишь путем нескольких прикосновений. Иногда ему для этого было достаточно одного взгляда. Он работал механически, но никогда не торопился, наклоняясь, выпрямляясь, прилаживая и снова наклоняясь, уже зная, который из камней подойдет.
У меня сложилось впечатление, что Джим не возражал против присутствия других людей, если только его не втягивали в разговор, что полностью устраивало и меня тоже. Отец перекидывался с ним парой фраз, но обычно ограничивался изложением какого-то факта или похвалой его, Джима, работе. Все это, как правило, не требовало ответа. Он и не отвечал. За него говорило глухое постукиванье камней. Когда мы прощались, уходя вместе с собаками на ферму, он бросал на нас быстрый взгляд и возвращался к работе: наклонялся, выпрямлялся, прилаживал.
Трудно представить, что он всегда был таким. Анжела – не та женщина, чтобы выйти замуж за тихоню, да и такой человек не прижился бы в Эндландс. Мне всегда казалось, что раньше он был другим, но никто никогда не рассказывал мне о нем подробно, чтобы я мог судить, так это или нет. Возможно, все забыли, каким он был раньше. Да и в любом случае, что толку размышлять о давно ушедшем, когда вокруг столько работы. Думаю, они сочли, что честнее будет оставить его в покое, и пусть делает то, что ему нравится. Ухаживает за скотом, возводит свои стены.
Вообще-то я понял, что ему потакали, только когда повзрослел. Смысла перестраивать стену не было никакого. Помимо того что бессмысленно тратились физические усилия – чтобы возвести один ярд, требовалось поднять и переместить тонну камней, – и животным-то от стены не было никакой пользы.
Если являлись олени, в них попросту стреляли, и в любом случае само присутствие линии раздела твердо укрепилось в сознании овечьего стада Пентекостов, и это знание передавалось от овцы к ягненку, поэтому они воздерживались от ее пересечения так же естественно, как ели или дышали. Были, конечно, ягнята от рождения вроде бы совсем уже безмозглые. Собаки находили их обглоданными до костей в старой куропаточьей пустоши или в виде комка грязной шерсти в омуте. Но таких были единицы, и незачем было беспокоиться об этом.
– Что толку валандаться с ягненком, который ничего не весит, Джонни-паренек, – говорил Старик. – Отдать его на бойню, да и дело с концом.

Овцы лежали у камней и смотрели на нас так, будто мы были первыми человеческими существами, которых они вообще видели. Потом выпрямили передние ноги, все так же беспокойно таращась, поднялись и побрели вразвалочку прочь, подзывая громким блеяньем своих ягнят. За лето они разжирели, наедаясь до отвала болотной травы, и теперь их отведут либо на бойню, либо к барану. Год их жизни подходил к концу, впереди было начало следующего. Для Отца это было горячее время, и я всегда жалел, что приходится уезжать, когда он так нуждался в моей помощи, хотя и делал вид, что прекрасно справится сам.
Он кашлянул в кулак и вытащил из кармана фляжку.
– Не рановато ли, Отец? – сказал я.
От него по-прежнему несло пивом и виски после вчерашних поминок, а голова его даже близко не прояснилась.
– Нельзя дать себе замерзнуть, Джон, – ответил он, делая один глоток за другим. – Жесткими пальцами не выстрелишь. А если не можешь стрелять, лучше сразу отправляйся домой.
Он откашлялся и сплюнул в траву. Как он вообще собирается целиться, если лечит похмелье с помощью бренди, представить было трудно.
– Может, нам лучше пойти домой, – предложил я. – Ты неважно себя чувствуешь. Наверняка ты подцепил заразу от барана…
– Не валяй дурака, – оборвал меня он. – Со мной все нормально.
Он поднял бинокль и принялся обследовать окрестности, захватывая Седло Пострельщика, акры бурого вереска старой куропаточьей пустоши вплоть до Верхнего пруда.
На карте пруд, куда стекали все воды, помечался как исток реки. Нетрудно понять почему. Вода здесь была всегда. Даже в самый разгар лета, когда сухой вереск топорщился, как щетка, воды весенних дождей продолжали просачиваться вниз сквозь пористые торфяные залежи. Именно на илистом берегу Отец и обнаружил похожие на лепестки следы оленьих копыт. А днем позже он видел, как стадо кормилось тростником и травой, но тут же унеслось прочь, за низкий кустарник пустоши, когда животные заметили, что он наблюдает за ними.
– И сколько там было самцов? – поинтересовался я.
– В тот момент уже стемнело, – ответил Отец. – Затрудняюсь сказать.
– Один? Два?
– Возможно, – ответил он. – Может, и больше. Не знаю. Посмотри-ка сейчас ты, у тебя молодые глаза.
Он протянул мне бинокль. Я покрутил колесико фокуса, чтобы навести резкость на заросли падуба. В это время года на кустах созревали ягоды, и оттуда доносились перестукивание и шорох.
– Никого нет, – сказал я. – Может быть, они вернулись в Вайрсдейл.
– Мы должны проверить, – сказал Отец.
– Но мы через несколько дней будем загонять овец, – возразил я. – Какая нам разница, останутся самцы или нет.
– Ага, а когда мы весной снова придем сюда, окажется, что они здесь хорошо устроились, – ответил Отец. – Нет, мы должны прикончить их сейчас.
– Если найдем, – отозвался я и вернул ему бинокль.
– Найдем, – сказал он. – Немного терпения. Подождем в засаде – той, откуда мы охотимся на куропаток, – и в какой-то момент они явятся.
– Послушай, папа, ждать подолгу на холоде тебе вредно. Ты кашляешь, – возразил я. – Ты можешь вернуться в другой раз, когда будешь лучше себя чувствовать.
– Другого раза не будет, – отрезал он. – Когда мы загоним овец, дел будет по горло.
– Папа, олени подождут. Нужно, чтобы тебе стало лучше.
– Они не могут ждать, – сказал он. – Послушай, ты, конечно, не помнишь, но через год после того, как умерла мама, у одного из фермеров в Вайрсдейле ящур за один день поразил все стадо. Бедолаге пришлось убить и сжечь всех своих животных. Я такого не допущу, Джон.
– Я всего лишь думаю о тебе, Отец, – заметил я.
– Вот и думай, а не ной, – сказал он. – Я еще не умер.
Он снова закашлялся и, обойдя стену, углубился в верески.

&amp;

Засады, сооруженные для охоты на куропаток, не выдерживали схватку со временем, и многие из них попросту развалились. Одна, тем не менее, еще стояла, и Отец спустился под ее каменный купол. Засада представляла собой помещение маленького размера, так что двое мужчин с трудом там умещались. От нашей одежды исходил запах, вдруг показавшийся мне мерзким. Отец был в камуфляжной куртке, провисевшей целый год в чулане. Никто ее не чистил. Мне Отец одолжил стариков дождевик, тот, что с потайными карманами, пришитыми в свое время еще бабушкой Алисой. Дождевик был жесткий, вощеный и издавал такое зловоние, что избавиться от него можно было, только если сжечь куртку в печке. Но раз нам предстояло дождаться оленей, вонять, как зверье из пустоши, было как раз то что надо.
Прошел примерно час. Отец продолжал караулить, время от времени отхлебывая виски из фляжки. Я трясся от холода и мечтал, что он в конце концов бросит это занятие и пойдет домой.
– Вот они, – произнес, наконец, он и протянул мне бинокль.
Олени переходили вересковую пустошь – самец и его гарем, почти неразличимые на фоне окрашенного осенними красками вереска.
– Не своди с них глаз, – сказал Отец, вытаскивая ружье из охотничьей кожаной сумки: ремингтон со скользящим затвором.
Ружье раньше принадлежало Старику, и легенда гласит, что он выиграл его в карты. Не исключено, что так оно и было. И конечно, он тщательно заботился о нем, ведь оно было приобретено благодаря чистой удаче и по идее не должно было принадлежать ему. Он усердно промазывал приклад лимонным маслом или подсинивал ствол, чтобы металл не ржавел и чтобы устранить блеск, который мог бы выдать оленям его присутствие. Я нередко заставал его за этим занятием. В то лето, когда я закончил начальную школу, он ходил в пустоши и настрелял там достаточно, чтобы олени перестали устраивать на наших пастбищах осенние бои.
Но я знал, что он не сумел отстрелять их всех. По крайней мере, один ухитрился тайком пробраться в долину и спрятаться в лесу. Внутри у него засел Дьявол и подгонял его. Вот почему, предположил я, он бежал быстрее других, и Старик в него не попал. И если бы я не забрел по глупости в Гринхоллоу, возможно, он бы перепрыгнул в одно из тамошних животных или забрался под кору ивы. Но эти забавы быстро надоедали ему. Он мог бы вздуть пузыри грибков на дереве или заставить лису наброситься на собственных лисят, ну и дальше что? Скучно. А вот человеческий детеныш – это совсем другое дело.
Я никогда не мог отключить его голос. Даже если он не обращался ко мне, все равно он оставался на заднем плане и что-то мямлил. А если он чувствовал, что я перестаю обращать на него внимание, он напоминал мне, что я ответил «да» на его предложение посмотреть, как умрет Ленни, и что отказаться я уже не мог. Я обещал. А потом, торгуясь, как мальчишка на школьном дворе, он сообщил, что это произойдет уже совсем скоро, до конца лета, и это будет нечто такое, что я запомню, и что мне полезно увидеть, как быстро уходит жизнь. В один момент она есть, а в следующий уже ничего нет. И ведь действительно, потом ничего не было.  Но я уже знал про это. Бывало, я смотрел на фарфоровых куколок и стеклянных лебедей на камине, оставшихся после Мамы, и ждал, что они заговорят. Но они молчали. Даже когда я зажимал их в ладони и закрывал глаза. Мертвое есть мертвое. Вот почему я не должен терять отпущенное мне время.
Рано еще, ответил он на вопрос, который я только собирался задать. Надо немного подождать. Он не мог сказать мне, сколько времени я проживу, иначе урок, который мне будет даден, пропадет даром. Никто не должен знать, когда придет смерть. Иначе те, кому осталось жить недели, погубят этот мир, потому что им нечего терять. О, нет, чуточка неопределенности пойдет нам на пользу. Будет лучше, если мы так и останемся на прицеле, как олени в вересковой пустоши.
Отец присел на корточки и зарядил ружье. Пуля была экспансивная – для охоты на крупных животных. Щелкнул затвор. Появились еще два самца, соперники вожака. Они дожидались подходящего момента, когда можно будет напасть. В морозном воздухе их рев разносился во все стороны.
Отец снял кепку и положил ее донышком вверх на землю, как миску, устроился поудобнее и поднес ружье к плечу. Дуло неспешно скользнуло по кустикам травы наверх, на стенку засады. Вожак был настороже из-за двух соперников и отвернулся от группы самок, длинношеих и нервных, как гуси на болоте.
– Ну, давай, паршивец, – произнес Отец, щурясь в прицел. – Покажи мне свое личико. Ну же, смотри сюда.
Он не шевелился. С ружья свисала кожаная петля.
– Руки, Джон, – сказал он.
– Что?
– Закрой руками уши.
Раздался выстрел. Голова вожака дернулась, и комок чего-то красного взлетел в воздух. Олень дернулся и, прогнувшись, упал в вереск. Звук выстрела прокатился по всей пустоши, и остальные олени бросились прочь, сверкая задками и копытами, в направлении Черной трясины. Они неслись вперед, все дальше и дальше, самки теперь следовали за младшим из двух самцов, перепрыгивая через бугорки и болотный мох.
Отец некоторое время смотрел на них, а потом щелкнул затвором, чтобы достать гильзу.
– Придется пойти за ними, – сказал он.
Перебросив ружье через плечо, он выбрался из засады, и мы пошли через вереск, направляясь в ту часть пустоши, которую я совсем не знал.

&amp;

Олений вожак был стар. Его шкуру покрывали ссадины и шрамы, на рогах виднелись зазубрины и сколы, оставшиеся после прежних боев. Отец попал ему точно над глазом, и рана зияла, напоминая яркую пышную хризантему. По крайней мере, он умер без мучений. Пули, предназначенные для крупняка, убивают быстро и милосердно.
Из открытой пасти безвольно свисал язык, и мухи, ползавшие до того по овечьим орешкам, уже занялись носом убитого животного. Когда Отец приподнял голову оленя носком сапога, они с тихим жужжанием разлетелись.
– Бедняга дурак, – произнес он. – Ума не приложу, почему они не остаются у себя в Вайрсдейле.
– Должно быть, что-то их гонит сюда, – заметил я.
– Что бы это могло быть? – сказал Отец, окидывая взглядом пустоши. – Тут вроде ничего нет, так ведь?
Он еще раз взглянул на вожака и пошел дальше, стараясь выбрать в болоте, развороченном оленями, дорогу посуше.
Сходите в пустоши в конце года, и вы сразу же поймете, почему приходилось оставлять гроб на месте, если погода портилась и тучи нависли над землей. Тащить деревянный ящик с содержимым обратно в долину или дальше, до Вайрсдейла, значило получить еще нескольких трупов. К тому же люди суеверны, и на ум им немедленно приходила мысль о злых духах, бродивших здесь, потому что их тела когда-то бросили неумехи родственники. Им сразу вспоминались Буря и Дьявол, оседлавший ветер. Это ведь так просто – снова его разбудить.
– Ну да, ну да, но это не мы, Джонни-паренек, – говорил Старик. – Не слушай, что люди болтают. Их там не было. Не видали они, что сделал Гидеон Деннинг.

В 1912 году – а к тому времени фабрикой управлял Джекоб, сын Ричарда Арнклиффа, – собственность на землю перешла к Гидеону Деннингу, и он, в отличие от своих предшественников, проехался на север посмотреть, что собой представляют долина и пустоши.
Честолюбивый по характеру человек, он рано повзрослел. Поднялся он по служебной лестнице при правительстве Асквита и занял важный пост в Министерстве иностранных дел, когда ему еще не было сорока лет. В Браунли Холле висела его фотография. Он-был явно не лишен сходства с молодым Уильямом Батлером Йетсом: пенсне, ястребиный нос, прическа в беспорядке. По сведениям, он был разносторонне одарен: талантливый писатель, оратор, историк, знаток и коллекционер древностей, он говорил на большинстве европейских языков, более чем прилично владел китайским и был способен выражать свои мысли на хинди, урду и бенгали. Плюс к тому он мог бы преуспеть еще в ряде занятий, будь он склонен выбрать их для себя: он ходил под парусом, играл в бридж, прилично фотографировал, был неплохим велосипедистом, играл на виолончели. Говорят, что у себя на столе в Уайтхолле он поставил шахматную доску с начатым Будапештским гамбитом или Скандинавской защитой в качестве своего рода напоминания тому, с кем он беседовал, что он уже продумал ситуацию на семь ходов вперед. Ему нравилось расстраивать ожидания и загонять других в угол.
Вот почему, вместо того чтобы пригласить приезжающих с визитом видных государственных деятелей на охоту в комфортабельных условиях какого-нибудь сонного поместья в Хэмпшире, он привозил их в Брайардейльскую долину, где показывал им настоящую Англию, ее каменно-торфяное сердце.
В «Пастушьем посохе» на стене между дамской и мужской уборными висели фотографии серьезных индийских дипломатов в тюрбанах и костюмах из твида, принца из Свазиленда, неуверенно стоящего рядом с рассыпанными веером убитыми птицами, араба в куфии и балахоне в один ряд с кастой моржеподобных членов парламента, консулов, деловых людей, разнообразных верховных комиссаров, высокородных лордов и прочих светлостей. Это были времена, когда сделки заключались во время охоты на куропаток, а империей управляли под звуки выстрелов охотничьих ружей. В эти годы перед Великой войной с самого начала сезона и до того момента, когда плато станет непроходимым, в Эндландс становилось многолюдно и шумно. Всякий раз, когда в Браунли Холле устраивали охоту, долину наводняли люди, собаки и лошади.
Осень тогда была прибыльным временем года для народа, живущего в долине. Рабочие на фабрике Джейкоба Арнклиффа неплохо зарабатывали загонщиками, а деревенские мальчишки за месяц клали себе в карманы больше, чем имели за весь год, если ловко перезаряжали двустволку, сидя в куропаточьей засаде. Но к оленьему стаду охотников всегда отводили ребята с фермы. Старик тогда получал не меньше шиллинга в день, выступая проводником для серьезных охотников. Он водил их к Дальней сторожке.
Думаю, она по-прежнему стоит. Больше никто туда не ходит.
Адам спрашивает о ней время от времени, но, слава богу, она слишком далеко, чтобы идти туда с ним. Я сам был там один раз и больше не пойду. По мне, лучше бы она поскорее развалилась.

Сторожку построил, потакая мимолетной причуде, отец Гидеона Деннинга. Он решил, что было бы неплохо время от времени приезжать на свои северные земли, чтобы пострелять дичь. Но он так никогда там не появился, а сторожка осталась очередной дорогостоящей затеей и со временем стала источником разнообразных слухов.
По воскресеньям деревенская молодежь отправлялась в пустошь, чтобы из любопытства попытаться найти сторожку. Но им ничего не удавалось обнаружить, и всякий раз, когда они туда ходили, оказывалось, что они заблудились. Даже Старик с его чисто детским пренебрежением опасностью, из-за которого он, как маленький ребенок, забредал в самые отдаленные уголки пустоши, набрел на сторожку чисто случайно.
– Пройди я на пятьдесят метров дальше, я бы проглядел ее, – признался он.
– А как она выглядит? – спросил я.
– Как будто ее только вчера построили, – сказал Старик. – Черт его знает, странное какое-то место, Джонни-паренек.
На старых фотографиях времен Гидеона Деннинга сторожка выглядела функционально. В ней не было ничего красивого: длинное низкое здание, покрытое толстым слоем цементного раствора, чтобы уберечь от непогоды. На мощных железных петлях навешены двери, утыканные черными шляпками гвоздей размером с яйцо. В доме было две комнаты: общая спальня для нескольких человек и помещение для еды и попоек.
Обнаружив сторожку, Старик пришел туда через неделю, потом снова и снова, пока наконец не усвоил дорогу туда в любую погоду. Его знание вересковой пустоши оценили гости Деннинга, когда землю окутывал туман и, в каком направлении не пойди, все казалось одинаковым. И как же кстати у них появился этот маленький Вергилий, который мог проводить их туда.
Да, так они называли его: Маленький Вергилий. Это прозвище Гидеон Деннинг нацарапал на первой странице «Путеводителя по птицам Британии», который он подарил Старику в благодарность за его услуги. Деннинг, очевидно, знал, что тот не умеет читать (Старик до самой своей смерти с трудом разбирал несколько слов) и сочтет книгу не столько образовательной, сколько ценной, благодаря золотому тиснению и гравюрам с изображениями тетеревов, куропаток, канюков и ворон. Хотя, говорил Старик, он хоть и был совсем еще несмышленыш, но понимал, что к подарку прилагались некие условия. Дорогие книжки просто так не дарят мальцам с вонючих ферм в самой заднице Йоркшира. Подарок означал напоминание о том, что Маленький Вергилий должен держать язык за зубами по поводу того, что ему довелось увидеть в Дальней сторожке, особенно в те вечера, когда там оставались ночевать приятели Деннинга по Оксфорду.
Они называли себя эллинами, и так же называлось философское общество, организованное ими во время учебы в Магдален. Название звучало достаточно академично, чтобы ни у кого не возникало вопросов, когда они собирались на втором этаже питейного заведения на Броуд. Каждую среду в семь часов, рассказывал Старик, они ужинали, читали газеты, курили сигары, а потом поднимались наверх, забрав пару бутылок кларета, и вызывали духов. Деннинг обматывал голову студенческим шарфом и становился медиумом, а остальные садились вокруг стола, положив руки на столешницу. Рядом они ставили бокалы с вином. Вызывали дух Шекспира, и Деннинг читал сонет, ранее никому не известный. Потом просили появиться Клеопатру. Деннинг подводил глаза, красил губы и целовал их всех по очереди. А в полночь они приглашали Дьявола присоединиться к их компании и выпить стаканчик виски. Деннинг приставлял пальцы к макушке, изображая рога, и выгонял своих однокашников на улицу.
Много лет спустя, получив в наследство Дальнюю сторожку, он мог предложить им для игр и выпивки место получше, на много миль вдали от людей.

– Такие франты, Джонни-паренек, – говорил Старик. – Думаешь, они собрались там на чашечку чаю с огуречным сэндвичем в придачу? Я тебе скажу, все это они забыли. Не модно это больше. Еще были женщины, – продолжал он. – У некоторых из них с языка такое слетало, что впору краснеть матросам с рыбачьей шхуны.
– Женщины туда тоже приезжали? – спросил я.
– Бывали, ага, – сказал Старик, – одна-две. Вот что я тебе скажу, Джонни-паренек, чего я только не навидался в Дальней сторожке после заката солнца.
Однако красивая книжка и пол-кроны между страницами дали ему понять, что он не должен распространяться ни о том, что видел, как мужчины курили трубки с опиумом, ни о том, что мужчины целовались друг с другом во время спиритического сеанса. И что за слова о мистере Деннинге появились однажды ночью на планшетке, про то тоже не следует говорить. И не годится, чтобы пошли гулять слухи о дочке герцога Боуленда, которая выпила наперсток собачьей крови и потом всю ночь простояла на карачках – а сиськи у нее свисали, как вымя, /Джонни-паренек, –  и мужчины оглаживали ее, пока играли в канасту.
А главное, он должен был забыть о той ночи поздней осенью, когда Гидеон Деннинг, упившись бренди и виски до поросячьего визга, читал вслух предписания из какой-то старой книги, привезенной им из Леванта. А его приятели, еще более пьяные, разрезали себе большие пальцы и нарисовали какие-то фигуры на двери. Важные персоны они были, чего уж там, и не хотели, чтобы их имена где-то упоминались. И еще они не хотели, чтобы где-то появились сообщения о том, что в предрассветный час кто-то, по голосу ребенок, колотил в их дверь, а они до смерти напугались и не пустили его. И точно так же они не хотели, чтобы стало известно, что на следующий день, когда они выслеживали оленя, с ними в пустошах кто-то был. Они видели силуэт кого-то или чего-то, и он то рос, то уменьшался, вроде как тень от огня, пляшущая на стене в сторожке, и когда они пригляделись к хребтам гор позади них – невозможно было понять, далеко силуэт или близко.
Именно в тот раз старик и нашел крошечную черную ручку с шестью пальцами.
– Там она и лежала, Джонни-паренек, – сказал он, – в вереске. Он же как змея, Окаянный-то. Сбрасывает кожу.
– Правда, что ли? – засомневался я.
– А как же, – ответил Старик. – Он постоянно меняется. Вот почему ты должен понимать, что к чему, и быть начеку.
– А этим пижонам ты показал ее?
– Не-а, – ответил Старик. – Они и так до смерти напугались.
Сильнее всех испугалась дочка герцога Боуленда. Она умоляла Старика как можно быстрее отвести их в долину. Остальные тоже не сомневались, что, кто бы их ни преследовал и кто бы ни разбудил их ночью, он хотел причинить им зло, так что теперь, когда дело шло к непогоде, они совсем не хотели оказаться в ловушке в пустошах. И если Старик сможет отвести их вниз, к ферме, перед тем как погода испортится, он получит щедрые чаевые и книгу о птицах в придачу.
Когда они начали спускаться вниз, рассказывал Старик, шум им вслед поднялся просто неописуемый, будто вороны каркали, а еще будто плакали дети. И звук вроде как все время перелетал через их головы, причем настолько низко, что они пригибались, и похоже было, будто металл громко скребет по камню.
Когда они дошли до Стены, пустоши погрузились в молчание, и в Фиенсдейльском ущелье уже слышался только привычный шум дождя и воды, но никто из них не произнес ни слова, пока они не добрались до фермы. Долго они не задерживались. Выпив чаю и бренди, они обсушились на кухне рядом с печкой, немного привели нервы в порядок и пустились в обратный путь в Браунли Холл. Через пару дней Деннинг закрыл дом на зиму. Слуги были отпущены, двери и окна заперты, а на дальнюю ферму в Брайардейльскую долину был отправлен шофер с книгой.

Пока Старик разворачивал пакет и неторопливо опускал в карман монету, выпавшую из книги, Дьявол, бродя по пустоши, переходил от одного горного хребта к другому. Шел дождь, и он потерял из виду тех, кто разбудил его. Тогда он попытался идти по запаху. Но сырой осенью тропы были размыты, и следы больше никуда не вели. Дни проходили один за другим, и тогда он на расстоянии начал улавливать блеянье овец, лай собак и свист пастухов, и эти звуки привели его к руинам Стены. Там он спрятался, чтобы понаблюдать за работой пастухов. Пока овцы с громким блеянием неслись вперед, виляя туда-сюда и отклоняясь от пути, двое ягнят отделились от стада и забрели в заросшее мхом болото, так что вскоре оттуда раздались жалобные крики о спасении, испускаемые двумя белыми головками. Пастухи с крюками отправились их вызволять из болота, и тут-то Дьявол и перемахнул через стену. Он схватил за рога ближайшую к нему овцу и, сжав ей горло, дернул ее крест-накрест за челюсть. Прежде чем она успела издать звук, он свернул ей шею, потом содрал с нее шкуру и набросил на себя, после чего смешался со стадом, когда пастухи уже гнали овец в Эндландс.

&amp;

Мы остановились на краю лощины, и Отец снова вынул бинокль. Олени перешли на шаг, останавливаясь время от времени пощипать травы. Но они были по меньшей мере на милю впереди нас, так что стрелять было далековато. Тот самец, что был моложе, видимо, взял на себя роль вожака, пока другой держался на расстоянии и наблюдал.
– Давайте-давайте, – проговорил Отец, глядя в бинокль, – отправляйтесь-ка наверх к хребту.
– А они разве не спрячутся там среди скал? – удивился я.
– Не-а, – ответил Отец, – там жрать нечего. Они спустятся к папоротникам на другой стороне.
– И что тогда?
– Тогда мы их и возьмем, – ответил он. – Стрелять легче сверху.
– А ты думаешь, будет достаточно светло? – спросил я.
Хотя была еще середина дня, с запада надвигалась непогода, горизонт темнел, и тучи могли опуститься достаточно низко. А тогда в пустошах наступят ранние сумерки.
– Хватит, – отмахнулся Отец, поглядев на небо. – Все будет в порядке. Главное, чтобы они продвигались дальше.
Но им захотелось остановиться и приняться за еду, а два самца продолжали бдительно следить друг за другом, и каждый дожидался момента, когда он сможет самоутвердиться. Нажав большим пальцем на предохранитель, Отец отложил ружье в сторону и лег среди вереска, чтобы его не было видно. Время от времени нам попадались кустики черники. Старик любил полакомиться ею, когда ходил в пустоши, и возвращался потом на ферму с руками кроваво-красного цвета. К октябрю, однако, ягод уже не оставалось, как и пташек, которые кормились ими летом.

Печальна осенняя музыка в пустошах. Трясогузки и жаворонки уже улетели, и ветер приносит издалека только мрачные дифтонги канюков и крики-трели куликов. Пустоши отданы теперь в полное распоряжение пернатых с крепкими клювами и острыми когтями, таких как осоед и ястреб-перепелятник в его голубином наряде, как пустельга, что сейчас поднялась из вереска и пролетела так близко от нас, что мы могли разглядеть ее хохол стального цвета и желтовато-коричневое брюшко. Некоторое время она пыталась бороться с ветром, а потом села, замерев в почти совершенной неподвижности, чтобы дождаться момента, когда шевельнется в вереске что-нибудь мясное, по ее мнению, достаточно крупное. Она уже заметила нас – конечно, еще с первого выстрела – и наблюдала за нами, уверенная, что, если мы окажемся для нее угрозой, ей будет достаточно шевельнуть кончиком пера, чтобы унестись прочь от опасности. Это была ее пустошь, и птица знала ее лучше, чем мы могли бы ее когда-нибудь узнать.
Отец вытащил флягу и отхлебнул еще один глоток бренди.
– Ты точно не хочешь? – спросил он, вытирая горлышко рукавом.
На этот раз я взял у него фляжку и глотнул. Благодатный огонь разлился во рту и горле-как раз вовремя, когда в воздухе повеяло холодом.
– Будешь рад убраться отсюда после Загона, – заметил Отец, поднимая капюшон куртки. – В такую-то погоду.
– Нам вовсе не обязательно уезжать отсюда, – ответил я.

– Хочешь по новой завести этот разговор, Джон? – сказал он. – Кэтрин – милая девушка, но когда ты выбирал ее, ты знал, что она не захочет жить здесь. Никогда. Поэтому ты ее и выбрал, скажешь, нет?
– Папа, дай ей шанс. Она же здесь всего два дня.
– Джон, даже если она останется здесь до конца жизни, она не будет чувствовать себя здесь как дома.
– Мама ведь тоже была не отсюда, – возразил я. – Она, наверно, чувствовала то же самое?
Он взглянул на меня, прекрасно понимая, к чему я клоню.
– У нее все было по-другому, – ответил он и, сняв кепку, вытер лоб внутренней стороной запястья.
– Правда?
– Я хочу сказать, что люди тогда были другие.
– Не думаю, чтобы люди сильно изменились, – заметил я.
– Вы, сегодняшние, хотите намного больше, чем хотели когда-то мы, – сказал он.
– Это не так, – ответил я.
– По-другому и быть не может, – возразил Отец. – Начнем с того, что ты бы не уехал, будь это не так, правильно?
– Я не должен был уезжать, – сказал я. – Теперь я это понимаю.
– Ну-ну.
– Как постелешь, так и поспишь, да?
– Типа, да, – сказал он, поднося бинокль к глазам.
– Ты не ответил на мой вопрос, – сказал я.
Он постучал обручальным кольцом по гильзе. Ему не хватало курева.
– Отец?
– Это было так давно, Джон, – ответил он. – Я уж и не помню, что она чувствовала.
– Да ладно, все ты помнишь.
– Почему тебе так хочется жить здесь? – спросил он, опуская бинокль и поднимая на меня глаза. – Да тут не знаешь, что с тобой будет через месяц. Ты действительно хочешь так жить?
– Здесь всегда было так, Отец, – сказал я. – Я знаю, куда возвращаюсь.
Он снова прижал резиновые чашечки окуляров к глазам.
– Тут все изменилось, – произнес он. – Сейчас все не так, как было, когда ты был мальцом.
– В каком смысле?
– Не знаю, – сказал он, – просто понимаю, что мы с твоей мамой жили здесь в самые лучшие времена.
– Не может же все вдруг взять и кончиться, – возразил я.
– Еще как может! Все кончается. Что, по-твоему, произойдет с фермой Анжелы? Ей некому передать хозяйство.
– Грейс, в конце концов, никуда не делась, – ответил я.
– Перестань, – сказал Отец, – ей самой никогда не справиться с такой фермой.
– Тем более есть причина нам с Кэт вернуться, – сказал я.
Отец покачал головой.
– С Эндландс все кончено, Джон, – сказал он. – Вот так обстоят дела.
– Ты так говоришь из-за Старика, – возразил я.
– Я уже давно это чувствую, – ответил он. – И привык к этой мысли. Еще несколько лет, а потом я продам ферму, пока еще не слишком устал. Деньги принесут тебе больше пользы, чем это проклятое место. Скажешь, нет?
– Не нужны мне твои деньги, Отец.
– А что же тебе нужно?
– Чтобы все продолжалось, – ответил я. – Шло так, как это было всегда.
– Жаль мне беднягу, который взвалит на свои плечи эту работу, – сказал он. – Да глянь ты на нас, Христа ради. Мы же по уши в дерьме и грязи.
– Мы обязаны продолжать дело Старика, так ведь? – сказал я. – Он всю жизнь положил на Эндландс.
– Ты вроде как восхищаешься им, – заметил Отец.
– А ты нет?
– Если честно, Джон, я рад, что он помер.
Тут олени как раз двинулись вперед, и Отец подтолкнул меня локтем. Пустельга сложила крылья и запустила когти в вереск.
Он говорил так, потому что на него давила тяжесть утраты. Он не то имел в виду. Не был он рад. Может быть, ощущал облегчение за Старика. Восемьдесят шесть – уже не те годы, чтобы продолжать работать. Он не хотел бы видеть, как Старик ковыляет на трясущихся ногах по долине в свои девяносто, бесполезный, как старый пес, вроде тех, что отирались когда-то возле Джима. Отец, может, и не восхищался Стариком в прямом смысле, но, во всяком случае, он понимал, какую жертву тот принес Эндландс. Уже потому, что жертва эта равноценна его собственной.

&amp;

Еще примерно час мы осторожно преследовали оленей, не мешая им прогуливаться среди вереска. Мы хотели, чтобы они забыли о нашем присутствии. Когда стадо приблизилось к Черной трясине, животные обошли стороной обширное пространство полужидкого торфа, послужившее названием этому месту, и направились к полосе песчаника у хребта. Ветер и дождь смыли отсюда траву и торф, а на другой стороне пустошь понижалась до самой ложбинки, заросшей папоротником.
– Ну, давайте же, мерзавцы, – произнес Отец, с нетерпением ожидая, чтобы олени перестали наконец болтаться на линии горизонта и спустились вниз по другой стороне склона.
– Держи. – Он передал мне бинокль и пошарил вокруг себя в поисках камня.
Размахнувшись, он бросил камень как можно дальше, и, напуганные стуком, олени метнулись с хребта вниз и исчезли из виду.
Мы пошли за ними, и, конечно, Отец взобрался на склон намного быстрее меня и дожидался среди скал, когда я поднимусь. Собиравшийся с утра дождь наконец пошел, и к тому времени, как я залез на кряж, где сидел на корточках Отец, холодные капли, просочившись между капюшоном и воротником, потекли по спине. Отец протянул мне фляжку, и я, глядя вниз, сделал пару глотков, ощущая, как бренди обжигает горло и вскипает в крови.
В ста футах под нами самец постарше, широкий, как бизон, в груди и шее, заторопился к самкам. Раздался низкий клич, даже рев, улетевший вдаль вместе с ветром. Молодой самец вторил ему и встряхнул рогами. Самки общипывали кустарник. Отец держал ружье так, чтобы животные ничего не заметили, и наблюдал за стадом. Капли дождя стекали с козырька его кепки и падали вниз.
– Чего ты ждешь? – спросил я. – Давай быстрее покончим с этим и вернемся на ферму.
– Рано еще, – отозвался он. – Подожди немного.
Под ногами у нас уже плескались лужи, со скал вниз устремились миниатюрные водопады. Тучи нависали, периодически скрывая от нас пасущихся внизу оленей.
– Скоро стемнеет, – заметил я. – И мы вообще ничего не увидим.
– Спокойно, – отозвался Отец, пройдя немного вдоль кряжа.
Самец постарше снова заревел, отгоняя молодого от самок на открытый луг. Несколько минут они следили друг за другом, держась на некотором расстоянии. Когда один опускал рога, другой делал то же самое, потом они снова поднимали головы и мерялись силой голосов.
Не знаю, что каждый из них увидел или почувствовал в другом, но внезапно оба резко пригнули головы и одновременно ринулись навстречу друг другу. Послышались клацанье и скрежет трущихся рогов. Ноздри у обоих почти касались земли, они боролись и кружили, загоняя друг друга в заболоченные места, и, выбираясь оттуда, скользили на мокром торфе и, напрягая мускулы, снова поднимались. Тот, что старше, был намного сильнее и сумел свернуть голову молодого соперника набок, подставив его глаз под дождь. На какое-то время они замерли, сцепившись рогами, потом, вместо того чтобы толкать друг друга, стали тянуть каждый в свою сторону, стараясь освободиться. В какой-то момент старший оступился. И прежде чем он смог восстановить равновесие, молодой вонзил рога сбоку ему в морду, разорвав горло и вырвав глаз. После слабой попытки нанести ответный удар старший, снова поднявшись на ноги, бросился прочь сквозь высокий папоротник. Молодой самец откинул голову назад, издал громкий клич и пошел обратно к самкам.
Побежденный соперник медленно брел через заросли папоротника. Шерсть его была измазана грязью. Он сопел и тряс головой, пытаясь избавиться от боли, но ноги у него подкосились, и он лег на землю. Было видно, как вздымается и снова опускается его грудь.
– Разреши мне взять того, другого, – сказал я.
– Ты хочешь стрелять? – удивился Отец. – Да когда ты последний раз держал в руках ружье?
– Мне нужно вспомнить, как это делается, – ответил я.
– У-у, раз такое дело, у меня на ферме есть духовушка, – сказал он. – Надень на колья консервные банки и сбивай сколько душе угодно.
– Ну ладно тебе, отец, – настаивал я. – Научи меня.
– Я уже сказал, – ответил он, – лучше тебе держаться подальше от здешних мест.
– Отец, пожалуйста, – повторил я и выставил вперед руки.
Он кинул на меня взгляд и протянул ружье.
– Держи крепко, – сказал он, закладывая новую пулю в патронник.
Я вдавил приклад в плечо.
Отец поправил мне руки:
– Ну-ка, разведи немного ноги в стороны.
Он слегка пнул мне подошвы, чтобы ноги заняли правильное положение.
В окошке прицела виднелась меркнущая в послеполуденном слабом свете вересковая пустошь. Я поерзал, чтобы удобнее распределить вес ружья, и картинка потеряла резкость. Тогда я развернулся в сторону стада и уже потом отследил и поймал в сетку прицела красивый выпуклый глаз молодого самца.
– Поймал его? – спросил Отец.
Самец наклонился, чтобы сорвать лист папоротника, и снова поднял голову. Нижняя челюсть ходила туда-сюда: он жевал. Вот дернулось ухо, и он стряхнул дождевую воду. Все его внимание было сосредоточено на самках.
– Поймал, Джон?
– Поймал, – ответил я. – Вот он, тут.
– Тогда действуй, – сказал Отец, – пока он не исчез.
– Хорошо.
– Расслабься, – посоветовал он. – Если будешь напрягаться, промахнешься.
– Я не напрягаюсь, – возразил я.
– Напрягаешься, – сказал он. – У курка небольшая длина хода, просто передерни затвор.
Самец поднял голову. Пересечение сетки прицела приходилось как раз на его лоб. Но прежде чем я успел спустить курок, он повернул голову, встревоженный, как и я, звуком какого-то голоса, который принес ветер. Это был неясный крик, донесшийся издалека, он тут же умолк. Звук его был еле слышен, но и этого хватило, чтобы олени бросились прочь через папоротники. Самки держались вместе, самец следовал за ними.
Я пытался, как мог, следить за ним, но он рывками то появлялся, то исчезал из поля зрения. Поэтому, выстрелив, я уже знал, что промахнулся. В ушах у меня свистело, и Отец взял ружье, вытряхнул гильзу и перезарядил его. Он некоторое время ждал и затем выстрелил. Эхо выстрела разлетелось по низине, но самец все так же бежал через болото, взметая копытами тучу брызг, пока не исчез в тумане.
Отец закашлялся и сплюнул.
– Знаю, знаю, – произнес он. – Я тоже слышал.

&amp;

Когда мы вернулись на ферму, уже стемнело. Мушкет и Муха выбежали навстречу. Обнюхав нас, они учуяли запах смерти и убежали обратно в конуру.
Отец из-за своего долгого отсутствия очень переживал по поводу барана, но я сумел уговорить его хотя бы переодеться в сухое, прежде чем идти в хлев. После того как мы спустились с пустоши вниз, его кашель усилился, и, пока мы брели по каменистой тропе, нам пришлось несколько раз остановиться, чтобы он мог перевести дыхание.
– Кто мог шляться по пустоши в такую погоду? – спросил я. – Ты не думаешь, что это Штурзакеры?
– Что им там делать? – отозвался Отец.
– Не знаю, браконьерствуют, может быть?
– У них тогда должны были бы быть собаки, – сказал он. – А я не слышал лая, а ты?
Я тоже не слышал ничего, кроме одинокого, затихающего вдали крика.
– Это, наверно, любители птиц, – сказал Отец.

– Любители птиц? Кто это?
– Да они являются сюда из Вайрсдейла и теряются в лесу, – объяснил он. – По ту сторону Стены мы на них постоянно натыкались в последнее время.
– Какие птицы в это время года? – возразил я. – Кого они тут могут увидеть?
– Слушай, я не знаю, кто это был, – сказал Отец, – может, никого и не было. Только не говори Биллу. Он еще больше взбеленится.

Он снова постучал в дверь подсобки, и нам пришлось мокнуть под дождем в ожидании, когда кто-нибудь впустит нас в дом.
– Господи Иисусе, – запричитала Анжела, стараясь одолеть дверной замок. – Вы только гляньте на них! Надеюсь, вы хоть не зря мокли?
– Не переживай, мы их нашли, – сказал Отец.
– И сколько их было? – спросила Анжела.
– Три самца, – сказал Отец, снимая куртку и вешая ее, как бесформенный мешок, на крючок за дверью. – То есть мы видели троих. Может, их и больше, но они уже этой дорогой не придут.
– И вы их всех взяли? – спросила Анжела.
– Ага, всех, – ответил Отец, кинув на меня молниеносный взгляд.
Дайеры уже ушли, так что нам не пришлось ломать голову, рассказывать Биллу о том, что мы слышали в пустоши или нет. Им надо было обсудить, как переустроить дом. Поскольку Джефф вышел из тюрьмы, он, Лиз и Грейс вернутся к Лорел и Биллу и будут жить вместе с ними, а не с Анжелой. Так, во всяком случае, надеялась Лорел. Их дом намного больше. И в любом случае Лиз теперь Дайер, и, когда придет время, они с Джеффом будут управлять фермой Дайеров.
С Лиз придется повоевать, а вот Джефф будет рад вернуться к родителям на другую сторону долины. Анжела с радостью отнесет туда его вещи. Она была одной из тех немногих, кто видел его насквозь, и он знал это. Если бы союз Лиз с Джеффом на речном берегу в Салломском лесу тем летом, когда я уехал поступать в университет, не ознаменовался девять месяцев спустя появлением Грейс, она бы позаботилась о том, чтобы отделаться от него. Хотя держать их порознь было бы не так просто, поскольку они жили поблизости друг от друга.
– Не знаю, честно говоря, чего Лорел так суетится с планами по поводу Джеффа, – сказала Анжела, забирая у Отца кепку и энергично выбивая из нее брызги ладонью. – Будь я проклята, если он объявится завтра. Но не говорите Грейс, что я это сказала.
Она ушла обратно на кухню и присоединилась к громкой беседе, которую вели между собой Грейс и Лиз. Они окружили с трех сторон Кэт, сидевшую за столом в старых джинсах и шерстяном свитере Лиз. Рукава свитера были закатаны и широкими коричневыми кольцами спускались ей на запястья. Ворот был настолько растянут, что почти сполз с одного плеча.
– Где ты был? – спросила она, когда я опустился на стул рядом с ней. – С тебя течет.
– Ты знаешь где, – ответил я.
– До сих пор?
– Идти очень далеко.
– Почему ты не разбудил меня утром, перед тем как уйти?
– Я подумал, что тебе нужно поспать. А что?
– Нет, ничего, – сказала она, но я уже видел, что она прикрывает нос, стараясь делать это незаметно.
Какой бы запах ей ни почудился вчера вечером, сегодня он снова появился, и от этого ее тошнило. Так проявляла себя на этом этапе беременность. Это пройдет, но можно не сомневаться, что появится что-нибудь другое, похуже, по мере того как созревает плод, и в этом проклятие первой беременности. Все неизвестно и непонятно, все кажется неестественным, раз вызывает такие сильные нарушения в работе тела и ума.
– Кэтрин, смотри. – Анжела отвлекла жену от моей персоны, переключая ее внимание на цветы и листья, разложенные посередине стола. – Ты ведь хотела узнать, как это делается.

Впервые Коронацию Барана придумали и провели после того, как с успехом прошел День Дьявола, сразу после окончания Великой войны. Проводить ее поручили как особую привилегию одному из детей. Старик рассказывал, что в те времена корона была совсем простая, не более чем ободок из сплетенных ивовых прутьев и сена. Но позднее изготовление короны выросло в полноценный творческий процесс, который занимал целый день, главным образом потому, что разговоров вокруг события было больше, чем самой работы. Корона, лежащая на столе, представляла собой большой венок, сплетенный из засушенных цветов, черенков дерена, колючек падуба и рябиновых листьев. Желуди в шляпках были аккуратно вплетены в сухую траву, буковые орешки нанизаны на леску, а ободок, как гирлянда, обвивала цепочка.
– Посмотри, дедушка Том, – сказала Грейс, – как тебе?
– Очень красиво получилось, милая, – сказал Отец, просушивая кухонным полотенцем затылок.
– Дядя Джон, как ты думаешь, папе понравится? – Грейс спрашивала уже меня.
– Я уверен, что ему очень понравится, – сказал я.
– Во сколько он приедет завтра? – продолжала спрашивать она. – Когда я проснусь, он уже будет дома?
– Я бы на это не надеялась, – сказала Анжела. – Вот как это делается. – Она показывала Кэт, как перевить плющ зеленой лентой, закрепленной вокруг короны.
Кэт взяла изделие, почти сразу же укололась колючкой и сунула палец в рот, посасывая ранку.
Анжела посмотрела на нее.
– Не так уж это трудно, милая, – сказала она.
– Придется ей научиться держать себя в руках, – заявила Лиз, мотнув головой в сторону Кэт. – Что с ней будет, когда она вернется на Окот, если уже сейчас поднимает шум из-за маленькой ранки?
– Я не поднимаю шум, – сказала Кэт, и в какой-то момент я подумал, что ей стоило бы сбросить мешковатые джинсы и показать им шрамы на бедре в качестве доказательства того, чтоне всегда ее жизнь протекала безоблачно.
– Не волнуйтесь, тетя Кэтрин, – вмешалась Грейс. – В Окот вы сможете помогать мне кормить недоносков. – И она пустилась подробно рассказывать о всевозможных заморышах-ягнятах, которых она весной кормила из бутылочки.
– Расскажешь Кэтрин об этом в другой раз, Грейс, – сказала Анжела. – Надо дать Тому хоть немного покоя в такой день.
– Ну ладно, пойдем, – сказала Лиз. – Надевай свое пальто. Пора домой.
– Но я хочу потренироваться делать свой фокус к папиному приезду, – воспротивилась Грейс.
– В другой раз, – сказала Лиз. – Дедушка Том устал, правда?
– Не обращайте на меня внимания, – отозвался Отец, надевая дождевик. – Мне нужно посмотреть, как там баран.
Когда он вышел, Грейс передвинула свой стул к Кэт и села так близко, что их плечи соприкасались.
– Вам нравятся волшебные фокусы, тетя Кэтрин? – обратилась она к Кэт.
– Да, – ответила Кэт, изо всех сил притворяясь-веселой. – А что, ты умеешь показывать фокусы?
– Дед меня всегда учил, – сказала Грейс.
– Это, наверно, очень интересно, – сказала Кэт. – А что за фокусы? На картах или какие еще?
– Есть и такие, – ответила Грейс. – Но они все детские. Я теперь знаю фокусы получше.
– Ты меня заинтриговала, – сказала Кэт. – Что же ты умеешь делать?
– Я могу читать ваши мысли, – ответила Грейс, – могу сказать, о чем вы думаете.
– Давай, – сказала Кэт. – О чем я думаю сейчас?
– Нет, надо по-другому, – отозвалась Грейс, легонько подталкивая ее плечом. – Я должна задавать вам вопросы. Мам, ты покажешь ей?
– Не думаю, что тебе хочется узнать, о чем я думаю, – сказала Лиз, и Анжела засмеялась.
Обе собрали обрезки, оставшиеся от Короны Барана, и пошли в подсобку выбросить их.
– Возьмите меня за руки, тетя Кэтрин, – сказала Грейс. – Мне нужно подсоединиться к вашим мыслительным волнам.
Грейс крепко сжала пальцы Кэт в ладонях. Кэт по-прежнему улыбалась, но ее взгляд был устремлен на-большой палец Грейс, которым девочка поглаживала костяшку ее безымянного пальца.
– Цвет, – сказала Грейс, закрывая глаза. – Зеленый.
– Правильно, – ответила Кэт.
– Животное. Черный дрозд.
– Тоже правильно, – сказала Кэт.
– Цифра. Шесть.
– У тебя неплохо получается, – заметила Кэт.
– Я пока только разогреваюсь, – сказала Грейс, крепче сжимая ей руки. – Это очень легко. Теперь я скажу слово, а потом расскажу вам, что вы думаете.
– Впечатляюще звучит, – отозвалась Кэт.
– Счастливая, – произнесла Грейс. – Ребеночек.
– Конечно, – сказала Кэт.
– Дом. Папин дом.
– Возможно, когда-нибудь, – сказала Кэт. – Не сейчас.
– Страх. Эндландс.
– Мне здесь не страшно, – сказала Кэт, посмотрев на меня. – Чего мне бояться?
– Любовь. Джон.
– Безусловно.
– Утроба. Облегчение.
– Что ты хочешь этим сказать? – задала вопрос Кэт.
– Тик-так, тик-так, время пошло, – сказала Грейс. – Вы ведь беспокоились, правда?
– Прости, пожалуйста, не поняла?
– Что будет слишком поздно.
– Наверно, тебе пора одеваться, – произнесла Кэт. – По-моему, твоя мама хочет, чтобы вы пошли домой.
– Вам ведь не слишком нравились другие мужчины, правда? – сказала Грейс. – Но потом, когда вы услышали «тик-так», вы подумали, что, возможно, надо было им позволить.
Взгляд, который Кэт бросила на меня, говорил о том, что ей нужна помощь.
– Грейс, оставь Кэт в покое, – сказал я.
– Вот почему после вечеринки вы позволили Джону остаться, правда? – продолжала Грейс. – Тик-так, время пошло. Он единственный, кто видел ваши шрамы.
Кэт перестала выдергивать руку из пальцев Грейс и подняла на нее глаза.
– Что? – произнесла она. – Что ты сказала?
Лиз и Анжела снова вошли на кухню, и Грейс отпустила руку Кэт и открыла глаза.
– Ее тошнит, Джон? – спросила Анжела, кивая в сторону Кэт.
– Маленькая ранка на пальце, и уже белая как бумага, – сказала Лиз. – Господи, Джон, отвези-ка ты ее домой.
– Ну и как вам фокус? – заговорила Грейс. – Как вы думаете, папе он понравится?
– Кто тебе все это рассказал? – задала вопрос Кэт.
– Как я могу показать, как делать фокус? – возразила Грейс. – Если все будут уметь делать фокусы, это уже не будут фокусы.
– У вас взволнованный вид, миссис Пентекост. – Лиз похлопала Кэт по руке, проходя мимо, чтобы забрать пальто. – Нервничаете из-за Дня Дьявола?
– Лучше спрячься в хлеву, когда он придет, – сказала Анжела.
– Не знаю, – заметила Лиз, – может, это и к лучшему, что дочка викария будет в доме. Вроде как приманка.
– Я не хочу, чтобы он съел ее, – заявила Грейс. Она слезла со стула и просунула руку под локоть Кэт.
– Да чего тут есть-то? Придется ему лечь спать голодным, – заметила Анжела.
Она просунула руки в вощеную куртку и уже застегивала молнию, когда снаружи забарабанили в дверь.
Послышался голос Лорел, потом Билла, потом раздался стук уже в окно.
– Вот черт, – сказала Анжела, – еще немного, и пробьет стекло.
Отец, должно быть, услышал стук снаружи и вошел в дом вместе с ними. Билл что-то орал, а Лорел извинялась.
– Прости, Том, – сказала она, пройдя в коридор. – Прости, что мы так врываемся.
– Что там у вас стряслось? – спросила Анжела, когда Лорел показалась у двери в кухню.
Не успела она ответить, как вслед за ней вошел Билл, весь забрызганный кровью.
– Господи, что случилось? – спросила Лиз, а Грейс сползла со стула и уставилась на него широко раскрытыми глазами.
– Наш Дуглас, – сказала Лорел. – Его разорвали на куски. Когда мы подошли к дому, он лежал там мертвый.
– Боже мой, да кто же это мог сделать?! – закричала Анжела.
– Собаки этих сволочей Штурзакеров, – заявил Билл.
– Что, ты их видел? – спросила Лиз.
– Нет, не видел, – ответил Билл. – Мне не нужно их видеть, чтобы знать, что это они.
– А с коровами все в порядке? – спросила Анжела.
– Ага, – ответил Билл.
– А с гусями?
– Ну да, да, – рассеянно отозвался Билл.
– Гуси целы? – переспросила Анжела.
– Слава Богу, да, – ответила Лорел и перекрестилась.
– Какие же это тогда собаки? – сказал Отец.
– Том прав, – согласилась Анжела. – Если бы на ферму забрались собаки Штурзакеров, у тебя был бы полон двор убитых птиц, Билл.
Билл отмахнулся.
– Завтра же утром пойду к ним, – заявил он. – Вот так. Хватит с меня.
– Не думаю, что это удачная мысль, – заметила Лорел.
– Ну да, – поддержал ее Отец. – Без доказательств это тебе ничего не даст. Закопай собаку и живи дальше.
– Без доказательств? – переспросил Билл. – Все нужные доказательства у меня в сарае завернуты в старое одеяло!
– Хватит орать, Билл, – одернула его Лорел. – И так тошно.
– Ну вот что, – заявил он, – пора поговорить с этой сволочной семейкой.
– Согласен, – сказал я. – Сначала пожар, теперь вот, пожалуйста.
– Не влазь в это, – сказал Отец.
– Так ты пойдешь со мной, Джон? – спросил Билл.
– Конечно, – подтвердил я.
– Нечего тебе туда ходить, – сказал Отец. – Если кому и идти с Биллом, то это мне. Для тебя тут нет ничего интересного.
– И почему этим Штурзакерам неймется? – сказала Анжела. – Что им это дает?
– Да тут все ясно, – отозвался Билл. – Это он предупреждает меня после вчерашнего.
– Ты этого не знаешь, – сказал Отец.
– Штурзакер приходил к нам на ферму, Том, – сказал Билл. – Если бы кто-нибудь пришел сюда и сделал то же самое, не говори, что ты бы сидел сложа руки. Старик-то не стал сидеть, так ведь?
– Билл, хватит, – вмешалась Лорел.
– Старик? Это ты о чем? – насторожился я.
– Ни о чем, – сказал Отец.
– Пошли домой, Билл, – сказала Лорел. – Я не хочу, чтобы ферма стояла пустая слишком долго.
Они переглянулись, и Билл кивнул Грейс, чтобы она шла в коридор одеваться.
Когда дверь за ней закрылась, Билл сказал:
– Так ты в конце концов расскажешь ему, Том? Ты говорил, что расскажешь, когда он приедет на Загон.
Отец перевел взгляд на Кэт.
– Она жена Джона, – сказал Билл, – и должна знать.
– Не сейчас, – вмешалась Лорел, дергая его за рукав. – В другой раз.
Но Билл не вставал со стула и продолжал смотреть на Отца.
– Давай, – сказал он. – Лучше, если они услышат все от нас, чем от этой сволочи Кена Штурза-кера.
– Постой! – Лиз махнула рукой в сторону Кэт. – Мы ее почти не знаем. Откуда нам знать, что она с этим сделает? Она же не из долины.
– Теперь уже из долины, – возразил Билл.
– Сейчас не время, – сказала Анжела. – Потом расскажем.
– Или вообще не расскажем, – вставила Лиз.
– Я согласна, – заявила Лорел. – Кэтрин незачем об этом знать.
– Она вышла замуж и стала членом семьи, – сказал Билл. – И имеет право знать. Оба они имеют.
– Право знать что? – спросила Кэт, тревожно оглядывая стол.
– Том? – произнес Билл.
Отец закурил самокрутку и отвел глаза.
– Послушай, Джон, прошлой весной, сразу после Окота, кое-что произошло, – начал Билл. – Мы собирались рассказать тебе, но из-за твоей свадьбы и всех дел мы подумали, что пока не стоит. Решили дождаться, когда ты снова приедешь и мы тебе все объясним. При личной встрече, так сказать.
– О чем ты? Что произошло?
– Это Старик, – сказала Анжела. – Не думаю, что он хотел. Все произошло неожиданно, он и подумать не успел.
– Ну да, – сказал Билл, – на самом-то деле это не его вина.
– Нечего мальчишке здесь было делать, – сказала Анжела.
– Какому мальчишке? – спросил я.

&amp;

Окот мы всегда производили поздно, чтобы новая жизнь развивалась в лучших погодных условиях и при солнечном свете. Тогда через несколько дней после появления на свет ягнят вместе с родительницами можно отправлять на горные пастбища, где им и положено находиться. Внизу, в долине, они становятся капризными и беспокойными. Пребывание внизу для них неестественно, и они тонко это чувствуют. Старик рассказывал, что видел, как овцы все до одной смотрели наверх, на гребни холмов, и блеяли точно так же, как они блеют, когда голодны. И чем быстрее они окажутся в пустошах, тем лучше.
Но тогда в апреле, в тот день, когда я прибыл помогать с Окотом, с середины дня пошел снег и валил целый день. Матки согнали новорожденных ягнят к стене овчарни и заслонили их собой от непогоды. Отец хотел загнать их внутрь, но Старик, глядя на небо, сказал, что с ягнятами ничего не случится, что им полезно привыкать к холоду и что снег прекратится еще до ночи, что и произошло. И когда дневной свет погас, оказалось, что долина выглядит необычно светлой.
Несколько дней подряд дул холодный ветер, и снег не таял. И все это время на свет продолжали появляться ягнята. Дайеры и Бисли устроили посменное наблюдение за матками, но Отец и особенно Старик спали не больше двух часов в сутки, а потом снова возвращались в загон, смотрели и ждали.
Но даже когда привычное апрельское тепло вернулось и снег в долине начал таять, Отец и Старик должны были еще пару дней подождать, прежде чем туда отправиться. Наверху всегда холоднее, а ложбинки и впадины полны воды, и ягнята легко могли туда провалиться. Поэтому я спал на чердаке. Снаружи доносились блеяние маток и попискивание новорожденных, и я жалел, что со мной не было Кэт. Вместе мы могли бы насладиться полнотой жизни фермы в это время года, слушать доносящиеся из долины многочисленные звуки.
Я пробыл на ферме неделю, и за это время большинство маток объяснились. Отец отвез меня на вокзал, и я уехал обратно в Саффолк. Именно в эту ночь на ферму пробрался некий молодой человек – мальчишка на самом деле, сказал Отец, не старше тех, кого я учу в Черчмидс, – чтобы украсть новорожденных ягнят. Старик как раз был в загоне и, схватив на кухне двустволку, пристрелил парня в овчарне.

Кэт зажала рукой рот и зажмурилась. Несколько минут все молчали, потом Отец затушил окурок и откашлялся.
– Извини, что тебе пришлось выслушать все это, Джон, – сказал он.
– И что вы сделали? – спросил я. – Я имею в виду… потом…
– Этого достаточно, – ответил Отец. – Тебе незачем знать остальное.
– Расскажи, – потребовал я. – Что с мальчишкой?
– Мы отвезли его в Салломский лес, – сказал Билл.
– И?
– Господи Иисусе, – произнесла Лиз. – Ты хочешь знать все подробности?
– Кто он был?
– Бог его знает, – ответил Билл. – Никто его не хватился.
Кэт зажала голову руками. Она плакала. Я погладил ее по спине, а Лорел стала успокаивать ее, убирая волосы с ее лица.
– Все хорошо, – произнесла он. – Мы все с тобой.
– Мне нужно уехать, – сказала Кэт.
– Понятно, милая, – отозвалась Лорел. – Для тебя это должно быть трудно.
– Не понимаю, что происходит, – сказала Кэт.
– Господь знает, – сказала Лорел и положила руку на крестик у нее на шее. – Я молилась, чтобы Он направил меня, и Он ответил.
Она опустилась на стул и посмотрела Кэт прямо в глаза.
– Грехи этого мира, Кэтрин, милая, – заговорила она, – слишком тяжки, чтобы несколько человек могли взять их на себя.
– Ты это брось, женщина, – рявкнул Билл. – О чем ты тут толкуешь?
Но Лорел игнорировала его. Она убрала волосы Кэт ей за уши и сказала:
– Иногда Бог хочет, чтобы мы разделили эту ношу.
Кэт затрясла головой и отбросила от себя ладони Лорел. Ее попытались остановить, но она бросилась по лестнице наверх, на чердак, в спальню.

&amp;

Она сидела на краю кровати и растирала себе желудок. Ее лицо то появлялось в зеркале, то снова исчезало.
– Поклянись, что ты ничего не знал, Джон, – сказала она.
– Конечно не знал. Ты же слышала, что они говорили. Скрывали от меня точно так же, как и от тебя.
– Почему он это сделал? Я не могу этого понять.
– Наверно, он думал, что поступает правильно, – сказал я.
– Господи, мне тошно, как подумаю, что они пришли на свадьбу, совершив это, – сказала Кэт, не поднимая взгляда от дощатого пола.
– Это сделал Старик, Кэт, – поправил ее я, – а вовсе не все они.
– Не надо, все они точно так же виноваты, – отрезала она.
– А что они должны были сделать? – сказал я. – Сдать его в полицию? Старику было восемьдесят шесть. Он бы умер в тюрьме.
– Он убил человека, – сказала Кэт, глядя на меня покрасневшими глазами. – Забрал чью-то жизнь, Джон. Господи, не приходится удивляться, что Грейс ведет себя так странно. Бедная, бедная девочка.
– Она ничего не знает, – возразил я.
– Грейс не дурочка, Джон, – сказала Кэт. – Она много чего знает, судя по всему.
– То есть?
– Что за разговор у тебя был с ней о нас?
– Я ничего не рассказывал ей о твоих шрамах, Кэт, – сказал я. – И вообще, я мог бы задать тот же самый вопрос тебе.
– Как будто я стала бы говорить с ней о таких вещах, – заметила она.
– Похоже, она много об этом знает, – сказал я. – Именно так тебе кажется? Что придется все это принимать?
– Нет, конечно, – сказала Кэт. – Не говори глупости.
Она кивнула головой в сторону лестницы.
– Надо думать, они сейчас гадают, что я собираюсь делать, так? – предположила она.
– И что же ты собираешься делать?
– Нам следует об этом сообщить, Джон, – сказала она. – Это единственное, что мы можем сделать.
– И как ты думаешь, что будет с этим местом?
Она посмотрела на меня и нахмурилась.
– Что ты хочешь этим сказать? – изумилась она. – Что мы должны молчать?
– Я хочу сказать, что ты должна подумать о Грейс, даже если тебе все равно, что произойдет с остальными. Нет, это не шантаж, Кэт. Ты сломаешь ей жизнь. И ты знаешь, что я прав.
– Мы могли бы взять ее в Саффолк, – сказала Кэт. – Она не должна здесь оставаться. С этими людьми – нет!
Я взял ее лицо в свои ладони, чтобы заставить ее смотреть на меня.
– Я не говорю, что Старик был прав, Кэт, – сказал я. – Но это произошло, и что сделано, то сделано. Что толку сейчас ходить и кричать об этом направо и налево?
– Это было бы правильно, Джон, – ответила она.
– Для кого из нас?
– Ладно, слушай, ты знаешь, что я имею в виду, – сказала она, отводя мои руки. – Я не смогу жить с этим, если буду молчать. И ты не сможешь.
– Послушай, – сказал я, – прошло уже полгода. Никто не хватился парня, так?
– Но кто-то должен его искать, – возразила Кэт. – Рано или поздно кто-то появится здесь.
– Даже если и появится, в лесу уже ничего не найти. После всего.
Она судорожно сглотнула и смахнула слезы с ресниц.
– А как же Кен Штурзакер? – спросила она. – Он что-то знает. На поминках он упоминал о чем-то.
– Он ничего не знает, кроме слухов, – сказал я.
– Слухи часто еще хуже, – возразила она.
– У Штурзакера ничего другого нет, – сказал я. – Вот почему никто его не слушает.
– Тем не менее, я думаю, тебе не стоит завтра встречаться с ним.
– Я думаю, Отец предпочел бы, чтобы я пошел, – возразил я. – По крайней мере, мы вдвоем не дадим Биллу слишком разойтись.
– Я хочу уехать домой, вот и все, – сказала она.
– Мы не можем, – ответил я. – Мы приехали помочь с Загоном.
– Я не могу здесь оставаться, – упорствовала она. – Теперь не могу.
– Но мы нужны здесь, – возразил я.
– И что мне теперь им сказать? После такого?
– Тебе не нужно ничего говорить, – ответил я. – Просто возьмись за дело и помогай им. У нас много работы.
– Ты хочешь, чтобы я забыла то, что они только что рассказали?
– Нет, – ответил я. – Но это все в прошлом, и пусть оно там и остается.
Она снова заплакала и стала вытирать глаза рукавом старого свитера Лиз.
– Какое они имеют право ставить нас в такое положение? – с возмущением произнесла она. – К нам все это не имеет никакого отношения. Почему им нужно было это нам рассказывать?
– Потому что мы – Пентекосты, – ответил я.

День дьявола

Мальчишке не повезло, что в ту ночь на дежурстве с ягнятами остался Старик. Если бы в овчарню первым вошел Отец или если бы я задержался на ферме еще на день, а не уехал в Саффолк, возможно, парень остался бы жив. Малейший шум, свет в доме – и начинающий воришка, без сомнения, развернулся бы и бросился наутек… и не стал бы затевать драку. Возможно, позже он лучше подготовился бы или взял с собой сообщников и пришел снова, не знаю. А может быть, навсегда исчез бы из долины. Но теперь бессмысленно задаваться вопросами о том, что могло бы быть. Как я сказал Кэт, изменить уже ничего нельзя.
Перед тем как заснуть, она еще поплакала немного, сказала, что рада, что я был дома, когда это случилось, что я не такой, как они. Я ничего не ответил, но сам-то я знал, что, будь я там в ту ночь, я сделал бы то же самое, что и они. Помог бы перенести мальчишку в лес.

На следующее утро мы погрузили труп собаки в грузовик, уложив его среди деревянных клеток, в которых Биллс Лорел возили гусей на рождественскую и пасхальную ярмарки. Дуглас начал пованивать, хотя его оставили на ночь на холоде в мастерской, но, несмотря на это, Билл был преисполнен решимости ехать к Штурзакеру.
– Не знаю, чего ты от него ждешь, – сказал Отец. – Даже если это были его собаки, ты что, думаешь, он выйдет споднятыми руками и признается?
– Я хочу спросить об этом, глядя ему в глаза, – заявил Билл.
– Можешь спрашивать каким угодно образом, – сказал Отец, – разницы не будет никакой.
– Я просто хочу, чтобы он знал, что я знаю, – отрезал Билл. – Понятно?

Он переключил скорости и, затормозив, с лязганьем переехал через заградительную решеткуу опушки Салломского леса. Деревья гнулись под напором ветра, и даже вой мотора, раздавшийся, когда Билл снова нажал на газ, не заглушил мощного гула, похожего на неумолчный прибой. Листва громко шумела под порывами налетевшего шквала, солнце то выглядывало, то снова пряталось, в воздухе пахло дождем. Близился конец года. Мне очень не хотелось оставлять Отца один на один с грядущей зимой. Уезжать после Загона, зная, как ухудшится погода, всегда было нелегко, но в этом году мне это было особенно трудно. Народ в Эндландс, конечно, привык к дождю и граду, и, как бы там ни было, жизнь продолжалась, но бывали дни, когда находиться вне дома было просто невозможно. В эти дни тучи нависали так низко над долиной, что остальные фермы исчезали из виду, а дом казался пустым. И тогда являлись призраки. Нет, всегда лучше, когда разговаривают. Лучше слышать плач младенца, чем вообще ничего.
Осталась позади церковь – как странно думать, что Старик лежит там под беснующимися лиственницами, – и Билл свернул на мост и доехал до конца Нью Роу. Машина Штурзакера была припаркована прямо на тротуаре: помятый кузов, лысые шины, заднее стекло заклеено скотчем, дверь водителя другого цвета, чем все остальное.
– Отлично, – сказал Билл. – Он дома. Говорить с ним буду я, согласны?
Мы вслед за ним перешли дорогу, и Отец неохотно нажал кнопку звонка. Окна в доме запотели, и занавески покрылись серыми пятнышками плесени. Сырость разъедала деревянные подоконники, в трещинах ступенек крыльца пророс чертополох. На Нью Роу все дома были такие. Когда их только построили, они, наверно, казались дворцами фабричным рабочим, но в наши дни было бы лучше попросту снести их до основания.

Даже рано утром дом Штурзакера гудел из-за бесконечных перебранок. Лаяли собаки, хрипло визжало включенное на полную мощность радио. Шум никого не беспокоил – соседи, мистер и миссис Ирби, были глухими.
Отец снова позвонил. В ближайшем окне поднялась тюлевая занавеска, и мы увидели Карен, младшую из отпрысков Сэма и Шерил. Она широко улыбалась и, прижавшись лицом к стеклу, зашевелила похожими на слизней губами.
– Господи Иисусе, – пробормотал Билл, – этих Штурзакеров давно пора кастрировать.
Из глубины дома донесся крик, и девочку оттащила от окна Джеки. Она слабо улыбнулась, натягивая распахнувшийся на груди халат, и позвала мужа.
Дверь открылась, и в щелке, насколько позволяла длина цепочки, появилась физиономия Штурзакера.
– Чего надо? – процедил он, стараясь удержать коленом бультерьеров, чтобы собаки не выскочили на улицу.
– На пару слов, Кен, – позвал Билл.
– О чем это? – спросил Штурзакер, глядя на нашу троицу.
– О том, что у нас тут в кузове лежит, – сказал Билл.
Штурзакер взглянул поверх наших голов на Биллов «Дайхатсу».
– И что бы это могло быть? – поинтересовался он.
– Выходи и увидишь сам, – сказал Билл.
Штурзакер перевел глаза на Отца.
– Твою мать, Том, – сказал он. – Полшестого утра.
– Выйди и посмотри, – ответил Отец, – и мы оставим тебя в покое.
Дверь закрылась, цепочка соскользнула вниз, и появился Штурзакер в шлепанцах и плаще.
Билл открыл кузов и снял с собаки брезент.
– Ну и что? – спросил Штурзакер.
– То есть как это «что»? – рявкнул Билл. – Поди ты к черту со своим «что». Это твои собаки натворили, скажешь, нет?
– Том, о чем это он толкует? – обратился Штурзакер к Отцу.
– Оставь его в покое, – сказал Билл. – Ты слушай меня. Тут я говорю.
– И то верно, что-то ты там болтаешь, Билл, ага, – протянул Штурзакер.
К двери подошла Джеки и сквозь зубы прошипела:
– Пусть зайдут в дом, Кен. – Она выругалась. – Вся улица будет знать.
Придерживая халат одной рукой и отгоняя собаку другой, она открыла дверь, и мы вошли.
– Вы насчет пожара? – спросила она. – Кен уже говорил, что это не наш Винни сделал. Да, Кен?
– Я пытался, – ответил Штурзакер.
Унюхав исходивший от нас запах фермы, черная собачонка в коридоре сделала стойку и залаяла. Остальные немедленно появились у ступенек лестницы наверху.
– Забери эту чертову дрянь в гостиную, Кен, – сказала Джеки.
Штурзакер поднял на нее глаза и уволок терьера.
Джеки работала в «Пастушьем посохе» с тех пор, как в городе закрылась парикмахерская. Старички ее обожали. Взгромоздившись на высокие табуретки в баре, они запускали глаза в вырез роскошной блузки Джеки и лицезрели ее прелести. Она была среди тех, кого слухи много лет связывали со Стариком.
«Где же это они? За пивными бочонками вечерком на заднем дворе, нет? Или в погребе, когда меняли бочки?»
Никто не заметил, а я никому не сказал, что во время похорон я видел, как она проскользнула в церковь и стояла позади всех во время чтения второго стиха «Пребудь со мной» и незаметно вышла до окончания проповеди.

На работе Джеки никогда не появлялась без макияжа, а здесь, дома, ее с трудом можно было узнать. Глаза опухли, подбородок в складках кожи. Ей уже, должно быть, перевалило по меньшей мере за шестьдесят, и к тому же, ей пришлось разделить с Шерил заботы о Винни и Карен, пока Сэм отсиживал срок, и это отложило свой отпечаток на ее лице. Хотя вообще-то она резко постарела, когда утонул Ленни.
– Ну как ты, Джон, милый? – спросила она, когда мы зашли вслед за ней на кухню. – Как твоя жена? Знаешь, Старик все время говорил о ней, когда приходил в бар.
– С ней все в порядке, – ответил я.
– Она, наверно, сама не понимает, куда попала, – сказала Джеки, едва не споткнувшись о пару скотч-терьеров, скребущихся у ее щиколоток.
Через окно был виден задний двор и проволочные клетки, где десяток собак прыгали и заливались лаем.

На полную мощность радио включила Карен – наверно, чтобы заглушить собачий лай. Ссорившихся перед нашим приходом бабушку и дедушку ей тоже не хотелось слышать. Она сидела за столом, зажав ложку в кулачке, и выскребала из брюквы мякоть. Вечером все дети в деревне выйдут на улицу с фонариками. На дверях домов вдоль Нью Роуд баллончиками с краской уже нарисовали паутину и развесили картонные скелеты.
– Карен, выключи радио или забери его наверх, – сказала Джеки. – Я сама себя не слышу.
Девчушка вцепилась в радиоприемник, притворяясь, что не слышит ее, и только когда в комнату вошел Штурзакер, она уменьшила оглушительный треск.
– В спальню, – приказал он. – Марш!
Она фыркнула и, громко стукнув ложкой по столу, удалилась.
Штурзакер подождал, пока ее шаги не стихнут на лестнице.
– Так, значит, твою собаку прибили и ты пришел прямиком сюда? – сказал он. – А как же одно с другим связано?
– Прибили? – переспросила Джеки.
– Вчера вечером, – пояснил я.
– И вы решили, что ее загрызла одна из собак Кена? – спросила она. – Что ж, может, и так. Они гадкие твари.
– Если научились отпирать замки, – сказал Штурзакер, кивая на окно. – Это никак не может быть одна из моих.
– Так они ж не все в клетках, – возразил Билл. Наверху были еще собаки – оттуда слышался звук тяжело ступающих лап.
– Те, кого я держу в доме, не способны сделать такое с твоей собакой, Билл, – ответил Штурзакер. – К тому же они все сосчитаны. Если бы кого-то из них не хватало, я бы знал. Все они занесены в тетрадь. Могу показать, если хочешь.
Громко топая, собаки побрели в обратном направлении, а на кухню в поисках тепла забрела изможденная на вид лайка.
– Откуда ты знаешь, кто тут есть, а кого нет, – возразил Билл. – У тебя их столько, что со счета собьешься, пересчитывая.
– Я говорила ему, – вмешалась Джеки. – Я ведь говорила тебе, Кен, да?
Штурзакер встал и открыл ящик стола. Он вытащил записную книжку в кожаном переплете и протянул ее Биллу.
– Сосчитай сам, – сказал он. – Если кого-то будет не хватать, тогда я тебя выслушаю.
– Они сами не могли прибежать на ферму, – гнул свое Билл. – Кто-то привел их.
– Кто-то? – переспросил Штурзакер.
– Ты знаешь, о ком я говорю, – сказал Билл.
– Неужели?
– Это твой Винни, – сказал Билл, глядя в окно. – Я видел, как он выгуливал твоих говенных тварей. Парочка таких могла разорвать Дугласа в клочья как нечего делать.
– Это не Винни, – сказал Штурзакер.
– Откуда ты знаешь? – взъярился Билл. – Ты понятия не имеешь, где он шляется большую часть времени.
– Прошу прощения? – подала голос Джеки.
– Ну так как, он здесь? – спросил Билл, поднимая взгляд на заляпанные квадраты пенопласта на потолке.
– Нет, – ответил Штурзакер.
– Все ясно, – заявил Билл. – Доказано.
– Его уже неделю как нет, – сказала Джеки. – Они с Шерил поехали в Брэдфорд навестить его тетушку. Разве Кен не говорил?
Штурзакер отхлебнул чаю и посмотрел на нас.
– Сожалею, что разочаровал тебя, Билл, – сказал он.
– Давай, – сказал Отец, хлопая Билла по плечу. – Пошли. У нас полно дел.
– Подожди минутку, – сказал Билл, кивая на Штурзакера. – Я хочу знать, где он был вчера вечером.
– Работал в ночную смену, – ответил Штурзакер. – Спроси на бойне, если хочешь.
– Он только что вернулся, – подтвердила Джеки.
– Я обычно не ем на завтрак свиные отбивные, Билл, – сказал Штурзакер, указывая на поставленную перед ним тарелку с едой.
Билл вернул ему записную книжку.
– Я провожу вас, – сказал Штурзакер, вставая со стула.
– Увидимся в баре, пока ты здесь, Джон? – спросила Джеки. – Приходи с женой.
– Он тут не задержится, – ответил Отец и подтолкнул меня в сторону коридора.
Очередная пара псов проскочила мимо нас и с громким лаем стала требовать кормежки.
– Господи Иисусе, Кен, – проворчала Джеки, отпихивая в сторону того, который поменьше. – Я сама тут не задержусь, если и дальше так пойдет. Не можешь ты избавиться от этих тварей?
Штурзакер, не отвечая, закрыл ногой дверь.
– Сожалею, что вы напрасно потратили время, ребята, – заявил он.
– Не напрасно, – возразил Билл. – Я сказал, что хочу посмотреть тебе в глаза, и я посмотрел.
– И что же ты увидел?
– Что ты малость связан с этим.
– В самом деле? – усмехнулся Штурзакер, отпирая дверь. – Тебе не мешало бы проверить зрение, Билл.
– Слушай меня, – заговорил Билл тихим голосом, поскольку мы уже вышли на улицу, – если в Эндландс что-нибудь еще случится, я вернусь, так что ты даже понять не успеешь, что за холера с тобой приключилась.
Штурзакер усмехнулся и вылил остатки чая на ступеньки.
– Есть тут один тип по имени Дент. Не слыхали о таком? – сказал он.
– Нет, – ответил Отец, стараясь склонить Билла наконец уехать.
– Дент? – переспросил Билл. – Кто это такой?
– Пол Дент, – сказал Штурзакер. – У него еще кличка есть – Либераче.
– Педрила, что ль?
– Из-за колец его так прозвали, – пояснил Штурзакер. – Он носит кольца на всех пальцах.
– По мне, так точно педрила, – сказал Билл.
– Ну, я бы не стал его так называть, – продолжал Штурзакер. – Попробуй произнести его имя в любом пабе в Барнли. Не обойдется без того, чтобы кто-нибудь не обосрался. По мне, самая гнусная сволочь. Ты, я так думаю, слышал о тех двух детишках. До меня дошел слушок, что на них напустили его собак. Их папочка, видно, должен был ему деньги.
Билл уставился на него.
– Неужто не слышал? – сказал Штурзакер. – Удивляюсь тебе, Билл, честно говоря, если вспомнить, с кем водит дружбу твой Джефф. На кого он теперь работает?
– Пивоварня его наняла, – ответил Билл. – Ты сам знаешь, он пиво развозит.
– Ну да, это его работенка, – продолжал Штурзакер. – Но на кого он работает? Или он тебе не говорил? Хотя, если прикинуть, лучше, чтобы его мамочка об этом не знала.
– Зачем ты мне рассказываешь про этого Дента? – спросил Билл.
– Слышал я, пропал у него фургон и он его разыскивает, – сказал Штурзакер.
– А мы тут при чем? – спросил Билл.
– Как ты об этом узнал? – задал вопрос Отец.
– От ребят на работе, – ответил Штурзакер. – Кое-кто из них живет в тех краях. Ну и ты знаешь, как это. Один приятель что-то услышал, рассказал другому, а тот – своему.
– Так ты сплетни, что ли, слушаешь? – спросил-Билл.
– Обычно нет, – ответил Штурзакер. – У нас там по большей части всякую чушь болтают. Но только я вспоминаю, что видел, как несколько месяцев тому назад какой-то фургон однажды ночью проехал мимо дома. Он направлялся в вашу сторону.
– И что? – сказал Билл.
– Штука в том, – ответил Штурзакер, – что я не видел, чтобы он проехал обратно.
– Думаю, тебе самому неплохо было бы проверить зрение, – сказал Билл и наконец поддался нажиму Отцовой руки.
– Я пока никому ничего не говорил, – сказал Штурзакер, – просто подумал, спрошу-ка сначала у вас, ребята. Мне бы не хотелось, чтобы такой, как Дент, навестил вас без особой на то нужды. – И, прежде чем мы забрались в грузовик, он крикнул через улицу: – Жаль твою собаку, Билл. Надеюсь, ты найдешь этих сволочей.

&amp;

Билл молчал, пока мы выезжали из деревни, предоставив Отцу объяснять, почему Штурзакер говорил правду. Тот видел, как фургон проехал через Андер-клаф. Синего цвета «Транзит», который мальчишка планировал загрузить украденными овцами.

В кромешной темноте еще до рассвета он проехал по дороге, а последние двести ярдов до фермы прошел пешком, чтобы никто не услышал шума мотора. С собой у него было несколько мясных костей – утихомирить собак. Дальше этого его сообразительность не заходила.
– Скорее всего, он никогда раньше не занимался кражей овец, – сказал Отец. – Когда Старик вышел, они все были во дворе.
– А фургон принадлежал этому Денту? – спросил я.
– Господи Иисусе, – сказал Билл, – только нам здесь не хватало такого, как он, Том.
– Мне показалось, ты сказал, что он вроде как педрила, – заметил Отец.
– А что, если он явится шарить в лесу? – сказал Билл.
– Ну, явится. И что с того? – отозвался Отец. – Он ничего не найдет, так?
– Все равно.
– Не думаю, что Штурзакер что-нибудь сказал ему, – вмешался я. – Ему все это слишком уж нравится.
Этот Дент – козырная карта Штурзакера, и он не будет разыгрывать ее просто так, под влиянием момента. Ему слаще держать нас на крючке.
– А я думаю, что Штурзакер все ему уже рассказал, – выпалил Билл.
– Не пори чушь, – сказал Отец.
– А если это не Винни устроил пожар в лесу или убил нашего Дугласа, тогда, возможно, это Дент.
– Не думаю, – отозвался Отец.
– Ты же слышал, что сказал Штурзакер, – принялся рассуждать Билл, когда мы проехали монумент памяти павших на войне и въехали в лес. – Если Дент спустил собак на детишек в Барнли, устроить пожар для него раз плюнуть.
– Если у него есть что нам сказать, – заметил Отец, – то почему бы ему просто не прийти и постучать к нам в дверь, вместо того чтобы тратить время и поджигать лес?
– Ну, не знаю, – сказал Билл. – У таких, как этот тип, черт знает что в голове в творится.
– Нет смысла ему это делать, – сказал Отец.
– Да, но кто-то же приходил в Эндландс, – сказал Билл. – Ты не можешь это отрицать, Том.
– А что потом произошло? – спросил я. – С фургоном.
Отец закурил и перевел глаза на дорогу.
– Мы сожгли его, – сказал он. – А потом столкнули в болото.
Билл помотал головой.
– Да чтоб его, Том! – сказал он. – О чем он думал, Старик-то? И как же ты его не остановил?
Но ему было понятно, что Отец тут ничего не мог поделать. Когда раздался выстрел и Отец проснулся, все было кончено и мальчишка лежал мертвый в овчарне.
– Насчет Дента. Все останется между нами тремя, – заявил Билл. – Очень мне надо, чтобы Лорел заламывала себе руки по десять раз на дню.
– Само собой, – отозвался Отец.
– И твоя красавица определенно ничего не должна знать, Джон, – повернулся ко мне Билл.
– Договорились, – ответил я.
– Ты говорил с ней сегодня утром? – поинтересовался Билл, снижая скорость, перед тем как переехать заградительную решетку.
– Она мало что сказала, – ответил я. – Пытается переварить все это.
– Что она будет делать? – спросил Отец. – Расскажет об этом?
– Вряд ли она сама понимает, что делать, – ответил я. – Дайте ей время.
– Нам нужно знать, – настаивал Билл. – А если она решит кому-нибудь об этом рассказать?
– Тебе надо было раньше об этом думать, до того как ты открыл рот, – отрезал Отец. – Если бы ты дал мне сначала поговорить с Джоном, не пришлось бы ей знать об этом, так?
– Черта с два, – рявкнул Билл. – Ни шиша бы ты ему не сказал, если бы мы тебя не заставили.
– Так было бы лучше, – ответил Отец.
– Джон должен был узнать, – возразил Билл.
– Хорошо, что я узнал, – сказал я.
– Вот видишь, – заметил Билл.
– Передай своей красавице, чтобы собирала вещи, – сказал Отец. – Я днем отвезу вас обоих на вокзал.
– Я думал, тебе сегодня нужна помощь в лесу, – отозвался я.
– Нужна, – подтвердил Билл.
– Управимся сами, Билл, – сказал Отец.
– А как с Загоном? – спросил я.
– Вы оба отправляетесь домой, – сказал Отец.
– Том, ради Бога, это же его дом, – сказал Билл. – Если наш Джефф может возвращаться сюда всякий раз, когда захочет, не понимаю, почему Джон не может тут остаться.
Отец глубоко затянулся и стал смотреть в окно.

&amp;

Для Джеффа все всегда было только так. Его возвращению всегда радовались. И не задавали вопросов. Ошибки, проступки забывались, когда он был еще ребенком, да и позже, когда стал взрослым. В глазах Лорел он оставался доверчивым мальчиком, которого всегда использовали и его легко было вовлечь во что угодно.
В то лето, когда я закончил начальную школу, Джефф проводил все больше и больше времени в деревне с Сэмом, Обезьяной и Джейсоном. Вместе с ними он бил стекла на фабрике Арнклиффа, а в магазине Вигтона обучался прикарманивать вещички, когда никто не видел. Не знаю, возможно, для него это были своего рода инициации, но и месяца не прошло после начала летних каникул, как Джефф стал полноправным членом их маленькой шайки.
Однажды днем они вчетвером отправились вслед за Ленни через заросли папоротника в Гринхоллоу. Прогулку они сопровождали птичьими криками и воплями бабуинов.
– Эй, толстопузый, это ты сюда все время ходишь, а? – сказал Сэм.
– С какой-нибудь красоткой встречаешься, да? – сказал Джейсон.
– Это Айрин Дьюхерст, правда? – сказал Джефф. – А она дает тебе понюхать свой вонючий пальчик?
Мартышка ржал, ковыряя в носу.
– Это ты здесь видел привидение? – сказал Сэм.
– Не видел я никакого привидения, – ответил Ленни. – Я сказал, что кто-то подглядывал за мной.
– И кто же это был? – спросил Сэм, оглядываясь по сторонам. Конечно, он не видел, что я скорчился под ветвями ивы.
– Это был дьявол? – сказал Джейсон, и Мартышка снова засмеялся.
– Ага, – сказал Сэм. – Это был он, Пузырь?
– Он ведь живет в лесу, правда? – сказал Джейсон.
– Ага, – сказал Сэм.
– Нет, он там не живет, – сказал Ленни. – Дьявол живет в пустошах. Скажи, Дайер?
– Ну да, старая байка, им, детишкам, ее всегда у них там рассказывают. Правда, Джефф?
– Ну да, – сказал Джефф. – Там он и живет на самом деле. Он перескакивает с одной скотинки на другую, поэтому его нельзя поймать.
– На какую скотинку? – спросил Ленни.
– На птиц и кроликов… и разных других, – сказал Сэм. – Кто попадется под руку.
– Да ну вас, – сказал Ленни. – Все вы болтаете чушь. Говно из вас прет.
– А иногда, – продолжал свою мысль Джефф, – он запрыгивает и в людей тоже, если они подолгу сидят на одном месте. Ага, парни?
– Ага, – подтвердил Джейсон.
– Точно, – повторил вслед за ним Мартышка.
– Нужно смотреть в глаза, – сказал Сэм. – Вот так и узнаешь, сидит у человека внутри дьявол или нет.
Он зажал между ладонями лицо Ленни и уставился ему в глаза.
– Ну что, там он? – поинтересовался Джейсон.
– Ага, погляди. – Сэм повернул голову Ленни в сторону, чтобы остальные тоже увидели.
– Его глаза, точно, – сказал Джефф.
– У-ух, определенно, это Окаянный, – согласился Джейсон.
– Отвалите, – сказал Ленни и оттолкнул ладони Сэма.
Мартышка начал заводить приятелей и запел «Дьявол, Дьявол, Дьявол».
Они окружили Ленни, и тот стал толкать их в грудь, а они хохотали.
– Леонард, мы обязательно должны изгнать его, – заявил Сэм. – Нельзя же пустить его в наш дом. Надо загнать его в реку, и пусть он запрыгнет в какую-нибудь рыбу.
– Отстаньте от меня, – заорал Ленни и попытался, нагнувшись, пролезть под рукой Сэма.
Тогда Мартышка и Джефф схватили его и потащили вниз, к покрытому галькой берегу, в самую тину. Он с криком выворачивался и пинал их изо всех сил ногами, так что лесные голуби снялись с места и, громко хлопая крыльями, устремились вверх сквозь зеленый полог леса. Не прекращая петь, они повалили его на живот, и Сэм плеснул ему водой в лицо. Ленни отплевывался и давился, а Мартышка и Джейсон держали его за руки. Джефф коленями уперся ему в спину.
– Вот так, – сказал Сэм, – ну-ка, отхаркни его.
– Сунь его рожей в воду, – сказал Джефф, и они подтащили Ленни к воде, а Сэм надавил ему на голову так, чтобы лицо оказалось полностью в воде.
Ленни задергался, а Мартышка заржал.
Когда Сэм убрал руку, Ленни поднял голову. Рот, как у рыбы, открывался и закрывался,
– Ну что, он убрался? – сказал Сэм. – По-моему, еще нет, а как по-вашему, парни?
Конечно, Дьявол все еще был там. Поэтому Сэм предоставил ему еще одну возможность выпрыгнуть в реку. Потом еще одну.
Когда Сэм наконец удовлетворился результатом, он позволил Ленни подняться. Остальные не возражали. Ленни сел на берегу и заплакал.
– А ну, заткнись, – сказал Сэм. – Хорош завывать, ты, младенец обосранный.
Ленни, обхватив руками затылок, послал его подальше. Тогда Сэм навалился на него, стараясь отодрать пальцы Ленни от затылка и попасть кулаками по голове. Остальные какое-то время смотрели на них, а потом, один за другим, ушли.

Мне хотелось сказать Ленни, что уже скоро все кончится. Его история так близко подошла к концу, что слышно, как сыплются в песочных часах последние песчинки. И синяки, оставшиеся от кулаков его брата, хотел я сказать, еще не успеют рассосаться, когда его будут хоронить.
А еще я хотел сказать, что почти завидовал ему. Теперь уже ничто не имело значения. Так много всего, о чем ему больше не придется волноваться. Он будет свободен.

&amp;

Когда мы вернулись на ферму, пикап Анжелы уже стоял рядом с сеновалом, а через кухонное окно я увидел, как Лиз у раковины наливает в чайник воду. Она увидела нас и помахала, а Отец отправился проведать барана.
Когда я постучал, дверь мне открыла Кэт. Я сразу понял, что она плакала, хотя она старалась не показать этого. Снаружи был какой-то шум, доносились непонятные звуки, рассказала она. Описать их она не могла. И лаяли собаки. Да, она знает, что дверь заперта на засов, но все равно она испугалась. А потом, когда вернулись Анжела и все остальные, вместе с ними появился этот ужасный запах.
– Это от Грейс, – сказала она. – Она на себе его приносит, я уверена.
– Пойди сядь, – сказал я. – Утебя такой вид, будто тебя тошнит.
Ясно, что Грейс тут ни при чем. Кэт была потрясена тем, что произошло весной, и просто еще не пришла в себя. Всю ночь она ходила в туалет, надевала футболку и свитер, потому что ей было холодно, и снова снимала, потому что становилось слишком жарко, открывала окно, закрывала его, разглядывала балки под крышей. Отец в это время паял что-то в мастерской. У остальных были сомнения на ее счет, но я понимал, что она никому не расскажет. И она тоже это понимала. Вот почему ей было так страшно. Никогда в ее жизни ей не поверяли так много, и теперь, под тяжестью полученного знания, я думаю, она начала осознавать, что могла без труда разрушить Эндландс собственными руками.
Я отвел ее на кухню, усадил на стул и налил ей воды. Она с сомнением взглянула на Грейс, но девочка улыбнулась в ответ и стала вертеть цепочку с медальоном.
– Я так понимаю, Кен Штурзакер послал Билла подальше, да? – сказала Лиз.
– Можно сказать и так, – ответил я.
– А Дугласа похоронили? – спросила Грейс.
– Да, – сказал я, – за домом.
– Ну что ж, может быть, на этом все закончится, – предположила Анжела. – Бог даст, Штурзаке-ры оставят нас в покое.
Грейс встала за спиной Кэт и обвила ее шею руками.
– Мы можем пойти теперь, раз дядя Джон вернулся? – спросила она. – Я хочу показать тете Кэтрин лес.
Кэт начала было пить из стакана, который я ей дал, но отрыгнула, и вода потекла у нее по подбородку.
– Что с вами, тетя Кэтрин? – Грейс уселась рядом с Кэт. – Это ребеночек? Из-за него вас тошнит?
– А я неделями подряд так себя чувствовала, – сказала Анжела. – Никакая еда во мне больше пяти минут не задерживалась.
– Со мной было то же самое, – отозвалась Лиз. – Спрашивается, и зачем все это надо?
– А вы уже чувствуете, как он шевелится? – спросила Грейс.
– Нет, – сказала Кэт, вытирая рукавом воду.
– Можно, я попробую? – спросила Грейс, и, прежде чем Кэт успела сказать «нет», девочка приложила руку к ее животу.
– Там что-то есть! – объявила она. – Я чувствую, как бьется сердце.
– Что ты болтаешь, – сказала Лиз, – ты свое, скорее всего, чувствуешь.
– Еще рано, – сказала Анжела. – Пройдет самое меньшее месяц, прежде чем она почувствует, как ребеночек шевелится.
– Вот же, – сказала Грейс, прижимая руку Кэт к ее животу. – Я же правильно сказала?
– Я ничего не чувствую, – ответила Кэт.
Грейс нагнулась и стала слушать.
– Остановилось теперь, – сказала она. – Надеюсь, все в порядке.
– Ну конечно, в порядке, – сказала Анжела. – Надевай пальто.
– Вы идете, тетя Кэтрин? – спросила Грейс.
Кэт кивнула и, просунув руку себе под рубашку, попыталась определить, что же умудрилась почувствовать Грейс.

Мы поехали по дороге, оставив позади ферму, в сторону леса и на поле у опушки встретились с Биллом и Лорел. Земля еще блестела после паводка, но края уже просохли, и мы гуськом прошли к деревьям. В старом корыте для водопоя мелькали одно за другим наши отражения. Грейс держала Кэт за руку и вела ее вдоль зеленой изгороди. Она говорила, что летом они могли бы прийти сюда собирать ежевику, когда Кэт приедет на сбор урожая. Маленький ведь уже родится. А маленькие едят ежевику? Им нравятся ягоды? А тете Кэтрин нравится ежевика? Только после Михайлова дня ее уже нельзя есть. Никто ее тогда уже не ест.
Старик каждый год рассказывал мне это поверье. Архангел Михаил сбросил Люцифера с небес прямо в колючую ежевику. И тогда в ярости Дьявол помочился на ягоды, и они прокисли.
– Когда подошел конец сентября, Джонни-паренек, – говорил Старик, – сколько бы ягод ни висело на кустах, ты оставь их птицам, понял?
А дальше следовал рассказ, как его знакомые деревенские мальчишки после школы пришли собирать ежевику, набили пузо ягодами и потом неделю писали горячей кровью.

Анжела окликнула Грейс и обратила ее внимание на стаю гусей, пролетающих над долиной. Птицы летели очень низко над лесом, и эхо разносило их крики по горам. Мы остановились и подняли головы.
– Они летят из самой Исландии, тетя Кэтрин, – сказала Грейс, и Кэт улыбнулась ей и замедлила шаг: она хотела поговорить со мной.
– Грейс с утра очень странно себя ведет, – сказала она.
– А мне она кажется очень довольной, – возразил я. – Сегодня День Дьявола, и Джефф должен вернуться домой. Она возбуждена, вот и все.
– Я имею в виду, странно ведет себя со мной, – пояснила Кэт.
– В каком смысле?
– Ты не видел, как она улыбалась, когда сказала, что больше не чувствует, как шевелится беби? – сказала Кэт. – Она специально старается встревожить меня.
– Зачем ей это надо?
– Она взбудоражена, Джон, – сказала Кэт. – Я уверена, она знает намного больше о том, что произошло весной, чем делает вид.
– Никто ей ничего не говорил.
– А ей это и не нужно. Она хитрая, как лисица, – настаивала Кэт. – Вот догадалась же она, что я беременна. И она явно подслушивает чужие разговоры.
– Как только Джефф вернется, все изменится, – сказал я.
– Нет, Джон, тут что-то не то, – сказала Кэт. – И этот запах. И все время глаз с меня не сводит.
– Кэт, если ты до сих пор не поняла, что она влюблена в тебя…
– Нет, не то, – перебила Кэт. – Она как будто оценивает меня.
Грейс махала ей, подзывая к калитке в ограде.
– Просто помоги ей радоваться дню, – сказал я.
По сложившейся традиции утро Дня Дьявола мы должны проводить в Салломском лесу, собирая листья и кусочки коры, желуди и мшистые ветки. Потом все это поджигается, поднимается смрад, который, попадая Окаянному в нос, будит его. Эту работу поручали детям, чтобы они были при деле, пока не зажгут костер и начнется праздничное пение. Кэт не очень хотелось уходить от меня, но Лорел взяла ее под руку, и вместе они пошли помогать Грейс собирать хворост в пластиковый пакет, который девочка принесла с собой.

Когда они углубились в папоротники, мы с Отцом и Биллом отправились к реке, чтобы попытаться собрать то, что уцелело после пожара. Мы предполагали сложить остатки деревьев на Задке архангела и потом приехать с прицепами, чтобы развезти их по фермам.
Шум реки усиливался, по мере того как мы подходили все ближе к местам, уничтоженным пожаром. Дождь промочил золу насквозь, и образовавшееся дегтеобразное месиво плескалось у нас под ногами между обгорелых пеньков. Некоторые деревья сгорели до угля, а то, что можно было отломить, превращалось в ладонях в пыль.
Отец и Билл промеряли шагами сгоревшее пространство, чтобы оценить размер ущерба, и сошлись на том, что ширина уничтоженной полосы леса составляет порядка ста ярдов. Могло быть намного хуже, но всеравно потребуется время, чтобы лес вырос заново, а в ближайшие годы эту полосу придется помечать на картах.
– Что применили? – спросил я. – Бензин?
– Бог его знает, – сказал Отец. – Занялось быстро, чем бы там ни полили.
– Господи Иисусе, – сказал Билл, глядя на ряд обуглившихся деревьев. – Тут и за неделю все не спилишь.
– А ты надеялся за день управиться или как? – поинтересовался Отец.
– Я просто хочу разделаться с этим побыстрей, вот и все, – сказал Билл. – У меня нет желания терять здесь времени больше, чем нужно.
Он направился к тем деревьям, которые оказались в стороне от очага пожара, к тому месту, откуда фермеры сумели в конце концов залить водой пламя и сбить лопатами огонь на горящей поросли. Мельком взглянув на нас с Отцом, он дернул за шнур бензопилы и принялся спиливать сучья ближайшей к нему березы. Падая, ветки поднимали облако опилок.
– Ну-ка, Джон, – сказал Отец, – сходи посмотри, что там осталось выше по берегу реки.
Как я и предполагал, то место, которое когда-то называлось Гринхоллоу, было растерзано пожаром, лесной покров уничтожен. Серебристая береза и ива лишились своих листьев и ветвей, а те, что нависали над рекой, рухнули в вымоину. Если смотреть сверху, упавшие белые стволы напоминали оссуарий. Наверху водопады были забиты завалившимися деревьями, а на берегу, где в тот душный, жаркий день много лет назад Сэм с приятелями пришпилили Ленни к земле, тихонько дымились обгоревшие деревья.

Глядя, как Ленни захлебывается и давится на берегу реки, я уверился, что он умрет именно так. Кроме того, казалось неизбежным, что повинен в этом будет Сэм, если вспомнить, сколько раз он пинал и лупил своего брата в школе. Но этот мальчик должен был пожить еще немного, поэтому, как только Сэм оставил его и вслед за остальными ушел из леса, Ленни, сопя и отфыркиваясь, сел на берегу. Он был весь в грязи, майка прилипла к складкам жирной плоти. Наклонившись, он сплюнул в папоротник и провел тыльной стороной ладони под носом. Увидел, что на руке осталась кровь.
Потом встал, сморщившись, как старик, и прижал руку к пояснице. Повернул голову в том направлении, куда ушли Сэм с приятелями, но их голоса еще доносились откуда-то из леса, и он не решился сразу идти вслед за ними. В таком виде ему не стоило показываться дома, и он стащил с себя майку, чтобы постирать ее в реке. Его тело, белое и бесформенное, как оплывшая восковая свеча, производило жуткое впечатление. Совсем скоро оно ляжет в землю на церковном кладбище и перестанет ему принадлежать. Ему не придется больше его стыдиться.
Опустившись на колени на берегу реки, он опустил майку в воду, а потом повесил ее сушиться на ветку дерева. Вымыл лицо и руки. Когда он стирал с тела грязь, его – мальчишки! – груди заколыхались.
Майка должна была высохнуть, и в ожидании он принялся подбирать с земли камешки и швырять их на другой берег, поднимая тучи насекомых и спугнув кролика. Потом он выбрал себе в качестве мишени ту иву, под которой я сидел. Камешки пролетали сквозь зеленый полог над моей головой и сбивали листья.
Не думаю, что он понял, что это я, но почувствовал, что кто-то наблюдает за ним, и стал всматриваться сквозь ветки.
– Вали отсюда, – сказал он. – Чего тебе надо?
Продолжая всматриваться, он отошел на несколько шагов и вооружился камнем покрупнее.
– Это ты, Сэм? – сказал он, понимая, что это не его брат. – Сволочь ты. Говнюк вонючий.
Он вытер нос рукой и отмахнулся от мельтешащей перед его глазами пчелы.
На мгновение он заколебался с поднятой рукой, а потом швырнул камень в мою сторону. Камень пролетел сквозь ветки и плюхнулся вниз, увлекая за собой прутики и кусочки коры. За первым тут же последовал другой, но я уже несся между деревьями к излучине реки, туда, где было достаточно глубоко, чтобы выдра могла нырнуть и скрыться из глаз. А знал ли я, что вплотную приблизился сейчас к тому, чтобы увидеть, как этот мальчик умрет? – сказал Дьявол. Знал ли я, что наступили последние дни его жизни? Эти деревья, эта река были последним, что ему суждено увидеть. Не так уж плохо…

&amp;

Пару часов мы пилили, рубили и переносили годную для использования древесину на четверть мили от нашего места работы, через лес на Задок Архангела.
Не знаю, проходил ли я через то место, куда они отнесли мальчишку. Оно могло быть где угодно. Под покровом опавших листьев в осенней тишине казалось, что лес стоял веками не потревоженный.
Единственный, кто там присутствовал помимо нас, был Старый Абрахам, неторопливо прогуливавшийся в папоротнике и время от времени поглядывавший на нас. Если он прошелся по мальчишке, от того мало что осталось.
К тому моменту, как мы вышли из леса и направились через лошадиное пастбище Бисли к ферме, остальные уже поехали к Бекфуту забрать барашка. Кэт они взяли с собой. Вряд ли она так уж хотела ехать с ними, но ей самой нужно больше проводить с ними времени. Чем лучше она их узнает, тем понятнее ей будет, почему они так поступили весной. Они не были плохими людьми и сделали это ради Старика. И потому что любили Эндландс.
Жизнь здесь должна продолжаться. У Эндландс должно быть будущее.

&amp;

Вернувшись на ферму, мы подложили в еще не зажженный костер несколько принесенных из леса сучьев. Костер начал складывать еще Старик незадолго до своей смерти. Вообще сооружали костер всегда под его наблюдением. Получалось нечто похожее на аккуратный муравейник. Потом Старик приставлял к нему лестницу и поднимался наверх, чтобы получше устроить куски старого забора или спиленные сучья, если, по его мнению, сооружение было недостаточно безопасным. И само собой разумеется, в углу рта у него всегда торчал окурок. Старик отдавал инструкции нам, стоявшим внизу, а окурок опасно вспыхивал, угрожая возгоранием сушняка.

Из подсобки, держа ведро обеими руками, вышла Кэт и выплеснула помои в сток. Вернувшись от Бек-фута, они с Грейс поступили в распоряжение Анжелы и Лорел, которые в День Дьявола всегда занимались приготовлением и подачей еды на стол.
Когда Кэт вернулась в дом, Грейс принесла обещанный чай и тут же засыпала нас с вопросами. Когда мы собираемся поджечь костер, и в котором часу Окаянный спустится из пустошей, и можно ли ей все-таки спеть песню? Думаем ли мы, что папа скоро вернется домой? И напугается ли ребеночек тети Кэтрин? И что можно есть?
Это день предназначен для детей. Так было всегда. И очень жаль, что рядом с Грейс не было ее ровесников, с которыми она могла бы провести его.
Ведь в День Дьявола происходило что-то особенное, не то, что всегда, и она могла бы разделить свои чувства с ними.
Я тоже, конечно, был единственным ребенком, как и Лиз с Джеффом, но, по крайней мере, мы были друг у друга. И хотя Джефф весь год не замечал меня, в школе он вставал на мою сторону, когда Штурзаке-ры принимались глумливо ржать над нашими традициями. Не то чтобы это было так уж важно. Я ждал Дня Дьявола с большим нетерпением, чем Рождества, и, как бы они ни изгалялись, испортить мне его было им не под силу.

&amp;

День подходил к концу, растворяясь в багряных перьях облаков над скалами. В буковой роще верещали дрозды, шумела река. Небо над фермой ненадолго озарилось медным сиянием, а потом солнце начало уходить из долины за заросли падуба, за утесы, воспламеняя горные кряжи.
Когда угас последний свет, мы вышли из дома и подожгли костер. Чтобы дрова запылали изнутри, мы вставляли фитили в самую глубь его основания. А когда на пламя подул ветер, оно вспыхнуло, забилось и медленно распространилось наружу изнутри, и тогда на стену дома упали наши гигантские тени.

Джеффа по-прежнему было не видать, но меня это не удивляло. Не впервые он обещает одно, а делает другое. И несмотря на это, когда – если! – он появится, Лорел простит ему все его грехи, Лиз позволит ему целовать ее, а Грейс повиснет у него на шее, как обезьянка.
– Ну, где же он? – ныла Грейс. – Вы все говорили, что он вернется еще до того, как зажгут костер.
– Возможно, он задержался, – ответила Анжела. – Скоро приедет.
– Я хочу показать ему мой фокус, – сказала Грейс.
– И покажешь, – сказала Лиз, – когда он приедет.
– Но, может быть, так будет не навечно, – возразила Грейс.
– Не хандри, милая, – сказала Анжела.
– Я не хандрю.
– Тогда приступай, – сказала Лиз, и Грейс сунула руку в пластиковый пакет, который она наполняла утром, и начала бросать горстями в огонь листья, желуди и буковые орешки.
– Ну же, пой песенку, Грейс, – скомандовала Анжела. – Забыла, что ли, про нее?

Дьявол, Дьявол, поднимись
И переступи порог.
Дьявол, дьявол, ты проснись,
Откуси скорей пирог.
Дьявол, дьявол, заходи,
Не снимай своих сапог.
Дьявол, ты за стол садись,
Выпей виски, ром и грог.

– А когда Окаянный придет? – спросила Грейс, взглянув на часы.
– Я же говорила тебе, когда будет готов, – ответила Анжела. – Ему далеко идти, разве ты не знаешь?
– А папа успеет приехать до него? – спросила Грейс.
– Будет лучше, если успеет, – ответила Анжела. – Никому не пожелаешь повстречаться по дороге с Окаянным.
Дым и искры долетали до самого конца долины. Ивовые листья, собранные Грейс в Салломском лесу, поднимались вверх вместе с горячим воздухом, подгорали, съеживались и превращались в пепел.
– Она продолжает пялиться на меня, – заметила Кэт. – Смотри.
– Она вообще не смотрит на тебя, – сказал я.
– Смотрит, – упорствовала Кэт. – Ты только взгляни.
– Она считает, что ты хорошенькая, Кэт, – сказал я. – Вот и все.
– Я тысячу раз видела это выражение на лицах детей, Джон, – сказала Кэт. – Она что-то замышляет.
Как только костер разгорелся в полную силу, исходящий от него жар отогнал нас подальше, к сливе у подсобки. Анжела позвала нас к столу, и мы зашли в дом. Собак тоже зазвали внутрь из конуры, и Муха, конечно, страшно разволновалась от перспективы оказаться в доме.
– Пожалуй, мне завтра стоит оставить ее дома, – сказал Отец, скомандовав ей лечь рядом с Мушкетом. – Я так прикидываю, пользы от нее не будет ни на грош. Только под ногами будет путаться.
– А как же мы будем загонять стадо с одной собакой? – возразила Анжела. – В конце концов, должна же она когда-то научиться.
– Не знаю, по-моему, Том прав, – сказал Билл. – Нам только не хватало, чтобы завтра что-нибудь пошло не так.
– А что может пойти не так? – возразила Анжела. – Прогноз на завтра хороший.
– Да я не о погоде пекусь, – сказал Билл. – Просто надо учитывать, что  произошло в последние несколько дней. Я успокоюсь, только когда все до одной овцы уйдут с пустошей.
– Но Штурзакерам мы больше не интересны, – сказала Анжела.
– Откуда я знаю, что в голове у этой сволочи? – огрызнулся Билл.
– Ладно тебе, Билл, – сказала Лорел. – Что на тебя нашло?
– Ничего, – ответил он.
– Ты, похоже, на взводе, – сказала она.
– Я вчера потерял собаку.
– Дуглас был уже малость в возрасте, – сказала Анжела.
– Не возраст его убил, так? – взъярился Билл. – У какого-то ублюдка зуб на нас. Вот это он и убил.
– Теперь уже все улажено, – сказала Анжела.
– Ага, посмотрим, улажено или нет, – сказал Билл. – Вот когда они явятся и перережут твоих свиней…
– Ладно, хватит, – оборвала его Анжела. – Не порти праздник Грейс.

Кэт и Грейс дочиста вымыли и вычистили кухню, и еда, приготовленная Анжелой и Лорел, была разложена на столе – соленая и сладкая, все сразу. Ломти ветчины, куски говядины, жареное сердце. Пирог по-римски. Мармеладный пудинг. Ежевичная запеканка. Сливовый торт. Кувшины с кремом и сливками рядом с соусниками с подливой. Все это изобилие было расставлено вперемешку, как любят дети. Стол служил напоминанием, что Дьявол когда-то пытался уморить нас голодом, но у него ничего не вышло.
День Дьявола служил прелюдией к Загону, но одновременно знаменовал собой приход зимы, и кладовую к этому дню заполняли всевозможными продуктами: бутылями со сливовицей, горшками с чатни, банками с черничным джемом. А еще гусиными яйцами с фермы Дайеров и свеклой с огорода Анжелы. Огурцы, которые Билл выращивал в холодном парнике, были засолены в четырех пинтовых банках и расставлены по полкам.
Главным блюдом трапезы было жаркое из ягненка. Анжела поставила его на стол и подняла крышку. Над столом сразу же поднялось похожее на гриб облако пара.
– Как хорошо, что сегодня все собрались вокруг стола, правда? – сказала Лорел. – Ну, почти все. Жаль, что Старик не протянул еще одну неделю.
– Придется нам петь громче, – заметила Анжела.
– А еще кому-то скоро придется научиться пиликать на скрипочке, – сказала Лорел и взяла Грейс за подбородок. – Надо хранить старые традиции и записать все песни, пока их еще не забыли.
– Как же их можно забыть, – возразила Анжела. – Мы всю жизнь их поем.
– А мы не будем ждать папу и начнем есть без него? – спросила Грейс.
– Он нас догонит, как только придет сюда, – сказал Билл.
– Ну да, – поддержал его Отец. – Давайте начинать, пока мясо не остыло.
– Но надо было бы оставить ему немного еды, – сказала Грейс.
– Не думаю, чтобы у нас тут кому-то не хватило еды, – заметила Лиз.
– Ну, все равно я отложу часть для него, – сказала Лорел и, отделив порцию для Джеффа, принялась, как всегда, раскладывать жаркое и обходить стол, передавая тарелки каждому из присутствующих.
Кэт довольствовалась овощами с хлебом.

Прошел примерно час, как мы сели за стол, причем Грейс и Лорел поминутно смотрели на часы. Грейс дважды выходила в коридор, надеясь услышать стук в дверь, и оба раза возвращалась с выражением, которое никого не могло обрадовать. Наконец Анжела сказала Грейс, что ей пора спеть песенку, много раз отрепетированную дома.
– Я разожгла очаг в другой комнате, – сказала Лорел. – Нам там будет тепло и уютно.
Тарелки сложили в раковину, выключили свет, а ручку кухонной двери обмотали плющом. Дьявол на кухне нам не нужен. Для него тут слишком много искушений, и если он устроится за столом, потом мы от него не избавимся. За многие годы его научили быть благодарным за миску с тушеной бараниной, оставленную для него на печи.

Лорел, вероятно, провела в этой комнате, служившей нам гостиной, больше времени, чем любой из нас, Пентекостов. После маминой смерти она полностью посвятила себя заботам о нашем доме, и с годами добровольная помощь вошла у нее в привычку. Она по-прежнему каждую неделю приходила вытирать пыль и пылесосить, хотя гостиной едва ли когда-то пользовались. Индийский коврик с огурцами был слишком красив, чтобы пачкать его сапогами, а диван и кресла содержались в чистоте, и поэтому грязным псам запрещалось на них валяться. Комната предназначалась для тех редких случаев, таких как Рождество или День Дьявола, когда все мы надевали чистую одежду и на некоторое время откладывали дела.
Лорел, задергивая бархатные шторы, провела тыльной стороной рук по складкам. Она восхищалась работой, проделанной Мамой, когда они с Отцом только поженились. Мама тогда обила новой тканью мебель, покрыла морилкой потолочные балки, отбила старую плитку вокруг плиты и сама заменила ее на белые с синим квадраты с изображением голландских молочниц и ветряных мельниц. Если Мама еще и продолжала присутствовать в доме, то именно здесь, в этой комнате. Возможно, именно поэтому Отец избегал здесь бывать.
– У твоей мамы был красивый голос, – сказала Лорел.
Она говорила это каждый год, и после ее слов всякий раз в комнате слышался шепот согласия.
В одном из альбомов, который передавали из рук в руки в ночь перед похоронами Старика, была фотография Мамы, где она пела на День Дьявола. Глаза ее были закрыты, а сзади, положив смычок на струны скрипки, стоял молодой, статный Билл.
– Можно мне петь? – спросила Грейс.
– Мы же сказали тебе, разве ты не слышала? – ответила Анжела. – Начинай.
Грейс слезла с дивана и встала вместе с Биллом рядом с очагом. Она снова посмотрела на Кэт, и Кэт взглянула на меня, как будто хотела сказать: «Вот видишь?»
– Ну что, готова? – сказал Билл, и Грейс закивала в такт, когда он начал, и на счет «четыре» вступила:

Приходи скорей, чертяка, косточки погрей.
Выпьем вместе, потанцуем, приходи скорей.
Ветер злобен, завывает он из-за дверей.
Ты не мокни, заходи и косточки погрей.
Брюхо ты свое наполнишь, радуйся, старик.
И костям теплее будет, слышишь, озорник?
Есть вино у нас и виски, налегай, мужик.
Только нас не обижай ты, шутки брось, шутник.

Там было еще несколько куплетов, и Грей помнила их все назубок. Когда она допела песенку до конца, в комнате грянули аплодисменты, а Биллу налили бокал вина, который он опрокинул одним глотком, как того требовал обычай. Без куража не обойдешься, когда придет Окаянный.

Тогда, на свадьбе, Старик целый час распевал старые песни Энландс, приводя в восторг тех членов семьи Кэт, кто уже достаточно выпил и расслабил галстуки, а те, кто попивал чай, привстали со стульев и через весь зал рассматривали старого придурка, устроившего весь этот шум. Старик прошелся по всему репертуару, от побасенок о благородных ворах:

О честных пострельщиках сказ я веду,
Их всех осудили на смерть —

До бурлесков на тему о мнимой девственности:

Сказала: дева я, и нет на мне греха.
Но знаю я: на передок она лиха…

И стишков, которые можно услышать на детской площадке:

Бедный Якоб, убегай.
Дьявол за тобой.
Бедный Якоб, где же ты?
Под снежной я горой.

Старик рассказывал мне, что после Бури последним тогда нашли мертвого Якоба Арнклиффа. Он стал тринадцатым погибшим той осенью. Когда наступила оттепель, снег таял почти целую неделю. Вот тогда из-под сугробов и показался изувеченный труп в пальто. Шляпу, сорванную ветром, обнаружили в пятидесяти футах. Бедняга нашел свой конец далеко от дороги, в болотистом месте поблизости от реки. По предположениям, он сбился с пути, когда пытался дойти до дома в Сайк.

На сани положили деревянные доски, и рабочие с фабрики постарались подтащить их поближе, чтобы вывезти труп со всем достоинством, на которое они были способны. Однако устроенный ими понтон оказался таким неустойчивым, а тело, налитое водой, было таким тяжелым, что в конце концов они были вынуждены тащить его волоком и выкатить на дорогу. Бедный, бедный мистер Якоб.
Что теперь будет с фабрикой? А с Андерклаф? Мистер Якоб посвятил всю свою жизнь этому месту. Он никогда не был женат и не оставил после себя сыновей, которым мог бы передать свое дело. Они перекрестились и прочитали молитву за упокой его души. Но, выставленный на всеобщее обозрение, он являл собой зрелище, которое мало кто мог долго выносить, и в конце концов кто-то сходил за одеялом. Даже пролежав неделю, труп не мог быть так изуродован, тем более что он вмерз в лед и был засыпан снегом. Говорили, что он выглядел так, будто на него бык наступил.
– Окаянный, он, может, росту-то маленького, – сказал мне тогда Старик, – а копыта у него железные. Так-то, Джонни-паренек.
– Как у той лошади на представлении? – спросил я, вспоминая, как треснул череп у одного из участников. Он закрыл руками лицо, и люди бежали к нему, а кобыла, как ни в чем не бывало, наклонив шею, щипала траву.
– В десять раз тверже, – сказал Старик.
– Вот почему умер Якоб, да? – спросил я. – Не из-за холода?
– Ну да, – ответил Старик, – холод никого не убивает. Дьявол сам наслал сюда Бурю, чтобы держать нас в западне, пока он развлекается. Он же как ребенок, ты понимаешь?
Когда Буря прошла и Якоба Арнклиффа нашли, надо было подождать, пока земля на кладбище разморозится. Но проходил день за днем, а все оставалось по-прежнему, и лопату нельзя было воткнуть в землю. Ничего не оставалось делать, как оставить тринадцать гробов в церкви до тех пор, пока не станет возможно отправить их в Вайрсдейл. Слабое утешение, но, по крайней мере, эти люди обрели покой, если не в жизни, то в смерти. Двери освятили, свечи оставили гореть и нанесли на крышки соляные кресты.
Конечно, родные усопших страдали от мысли, что их близкие будут похоронены вдали от них, но все же они были рады, что, по крайней мере, им не придется нести их через пустоши, где, возможно, еще притаился Дьявол. Наступила эра автомобилей.

&amp;

– Слушайте, слушайте! Что это? – вскрикнула Анжела, когда мы допели песню до конца. – Я слышу, как снаружи открываются ворота. Кто-то есть во дворе.
– Он идет, – произнесла Грейс. – Быстрее. Выключите свет.
Лорел встала и щелкнула выключателем. Разговор стих, и наступила тишина, прерываемая лишь потрескиванием огня в очаге и шумом дождевой воды в ущелье. Отец пошел открыть дверь и, возвращаясь, принес с собой холодный сквозняк. Билл снова заиграл, поначалу едва слышно, но по мере того, как его локоть неторопливо двигался то вверх, то вниз, звук становился все громче, и послышались двойные ноты какого-то странного диссонанса. Каждая пляшущая тень, каждая скрипнувшая половица убеждали Грейс в том, что Окаянный уже входит в дверь. Все подняли бокалы за его здоровье, а он прошел и направился к очагу – его манил жар огня. Разве в какой-то момент не мелькнула еще одна тень на полу перед очагом? Разве не заколыхалось виски в стакане на полке над очагом? И разве не шевельнулась ложка в миске с тушеной бараниной?
Билл заиграл «Дьявольские проказы» – то ли старую матросскую песню, то ли жигу. Она начинается медленно и ускоряется, когда все уже хлопают.
Возбуждение рвалось из Грейс наружу, иона, не в силах больше сдерживать его, спросила:
– Давайте начнем играть?
– Давай, чего ждать-то, – сказала Анжела.
– А где повязка?
– Вот она. – Лиз вытащила из кармана ситцевую широкую ленту.
– Зачем это? – спросила Кэт, когда Грейс протянула ей повязку.
– Ну-у, кто-то должен потанцевать с Окаянным, – объяснила Грейс. – А то он не заснет.
Лорел взяла повязку из рук Грейс и аккуратно повязала ее вокруг головы Кэт.
– Старый обычай, – сказала она. – Просто ради развлечения.
– Ну-ка, милая дама, встаем, – позвала Анжела, помогая Кэт подняться с дивана. – Нельзя танцевать сидя.
– Я вообще не хочу танцевать, – возразила Кэт, собираясь развязать узел, завязанный Лорел.
– Э, нет, миссис Пентекост, мы все до одной танцевали, – сказала Лиз, опуская руки Кэт вниз. – В наш первый День Дьявола после свадьбы. Окаянный любит замужних женщин. Ему нравится брать то, что ему не принадлежит.
– Джон, скажи им, пожалуйста, – взмолилась Кэт.
– Ни слова, Джон Пентекост, – сказала Анжела.
– Сейчас никто ничего не говорит, – объявила Грейс. – А то игра будет испорчена.
– Какая игра? – спросила Кэт.
– Вы танцуете с тем, кто возьмет вас за руки, – начала объяснять Грейс. – И объявите: «Дьявол», когда подумаете, что это он.
– Что за глупости, – сказала Кэт и шарахнулась, когда Лиз схватила ее за запястья и начала раскачивать ее руки в такт с музыкой.
– Отпустите меня, я хочу спать, – настаивала она. – Я устала.
Они сделали круг вокруг дивана, и Лиз отошла, оставив Кэт топтаться посреди комнаты. И тут же опять отшатнулась, когда Анжела выпихнула Отца и он взял Кэт за руки. Она попыталась вывернуться, но Отец крепко держал ее до тех пор, пока ее руки не перехватила Лорел. Она изобразила с Кэт нечто вроде вальса на коврике перед очагом. Потом наступила моя очередь. Кэт немедленно распознала шрамы и мозоли у меня на ладонях и высвободила руку, чтобы коснуться моего лица.
– Я больше не хочу, Джон, – сказала она. – С меня достаточно.
Но правила игры таковы, что нельзя говорить, пока продолжаются «Дьявольские проказы», поэтому мне пришлось молчать. Потом Грейс проскользнула на мое место, чтобы протанцевать с Кэт последний танец.
Но как только Грейс дотронулась до нее, Кэт закричала так, будто ее ударило током.
– Если ты думаешь, что это Дьявол, тогда скажи, – произнесла Анжела.
Грейс вцепилась в запястья Кэт так крепко, как только могла.
– Вы должны сказать, – объявила Грейс. – Иначе он никогда вас не отпустит.
– Джон, прошу тебя, – взмолилась Кэт, стараясь высвободить руки из пальцев Грейс. – Она делает мне больно.
– Просто скажи, и все, Кэт, – сказал я.
– Дьявол, – произнесла она. – Дьявол.
Сдернув повязку, Кэт осмотрела руки. Потом перевела взгляд на Грейс и попятилась назад, опрокинув столик, куда на время танцев составили бокалы с вином. Они упали и покатились по дощатому полу, разливая содержимое по полу.
– Что ты носишь на себе? – сказала Кэт. – Что это у нее на голове, Джон?
– Ничего, – ответил я. – О чем ты говоришь?
– Почему она это носит?
– Она ничего не носит, – сказала Лорел, пытаясь обнять Кэт за плечи. – Ничего там нет, милая.
– Перестань смотреть на меня, – проговорила Кэт. – Почему ты смотришь на меня? Что это такое?
– О чем она говорит, мамочка? – обратилась Грейс к Лиз.
– Сними это, – продолжала Кэт. – Сними, это мерзко.
Она схватила Грейс за волосы и резко дернула. Грейс вскрикнула и начала бить Кэт по рукам и запястьям. Лорел попыталась разогнуть ей пальцы, но та уперлась другой рукой в плечо Грейс и еще раз дернула. Послышался звук, как будто разорвали бумагу, и клок волос Грейс оказался у нее в кулаке. Грейс закричала и бросилась прочь. Анжела обхватила ее сзади. Из горла Грейс вырвались громкие рыдания вперемешку с судорожными вздохами. Лиз протиснулась мимо меня, опустилась на корточки рядом с Грейс и провела пальцами по ее голове. Тонкие струйки крови зазмеились по виску вниз, затекая в ухо, и собрались бусинами на мочке.
– Боже мой, – сказала она, оборачиваясь к Кэт. – Какое говно на вас нашло?
Кэт опустилась на край дивана и снова посмотрела на руки.
– Почему она мне это сделала? – Грейс обернулась к Лиз. – Это такая игра.
Лиз вытерла кровь с шеи Грейс и убрала ей волосы со лба.
– Почему папа не приехал? – закричала Грейс, отталкивая руку Лиз. Теперь слезы у нее текли от гнева. – Вы все говорили, что он приедет.
– Хорошо, хорошо, – сказала Анжела. – Ну-ка, потише.
– Скоро приедет, – сказала Лиз.
– Надеюсь, он никогда не приедет! Надеюсь, Дьявол сожрет его, проклятого, – не унималась Грейс.
– Иди-ка на кухню умойся и приведи себя в порядок, – сказал Отец, вставая между Лиз и Кэт и кивая на дверь.
– Будет лучше, если завтра ее уже не будет, Джон, – сказала Лиз, когда Грейс вышла. – Отвези ее домой.
Билл допил вино и положил скрипку в футляр. Лорел бросила на нас взгляд и пошла на кухню за тряпкой – вытереть пролитое вино.
– Тебе не кажется, что меня в этом месте достаточно напугали? – спокойно спросила Кэт.
– Никто не пытается напугать тебя, – ответил я.
– Тогда почему ей позволяют надевать эту жуткую маску? – сказала она. – Что это было? Свиная голова или что-то в этом роде?
– Отведи ее в постель, Джон, – сказал Отец. – А после Загона я отвезу вас на вокзал.
Он взял еще одно полено и бросил в огонь. Оно будет гореть всю ночь, и Дьявол не проснется.

Загон

Сколько бы вина и пива ни выпили в День Дьявола, на следующее утро все встают рано – предстоит Загон. Дело не в том, что овец нельзя пригнать в ферму позже, а в том, что никто не хочет, чтобы Дьявол оставался в доме дольше, чем это необходимо. И чем быстрее стадо окажется в овчарне, тем раньше мы сможем растрясти спящего Окаянного и отправить его обратно в пустоши. А когда он уберется восвояси, мы забудем о нем и укроемся в долине на зиму.

Когда Отец остановил свой «Ленд Ровер» в самом низу Фиенсдейльского ущелья, Дайеры и Бисли уже были на месте и ждали нас. Джеффа по-прежнему было не видать.
– Стало быть, все врут про фальшивые монеты?– сказал Отец.
– Нам сегодня пригодились бы лишние руки, – сказал я.
– Управимся и без него, – ответил Отец. – Привыкли уже.
Он вылез из машины, закурил и направился к Биллу.
Кэт уставилась на бурые разводы на лобовом стекле, оставленные щетками.
– Так ты идешь? – позвал я.
– Я не могу, – ответила Кэт.
– Ты же поехала с нами.
– Только потому, что не хотела оставаться одна на ферме.
– Но здесь ты тоже будешь одна, если останешься сидеть в машине.
– Пожалуйста, не заставляй меня идти к ним, – сказала она. – Только не сегодня. Я видеть не могу Грейс.
– В доме вчера было очень жарко, – сказал я. – Ты просто устала, вот и все.
– Я видела мерзость, я это точно знаю, – сказала она.
Она прикрыла глаза тыльной стороной руки.
– Ночью, когда я лежала, – сказала она, – беби начал шевелиться.
– Так это же хорошо, – сказал я.
– Нет, – ответила она, – это совсем не хорошо. Анжела права: слишком рано. Я не должна еще его чувствовать.
– У всех по-разному, – возразил я.
– Это было так жутко, – продолжала она. – Он там ползал,  Джон. Как паук или что-то такое.
– Мне кажется, так и должно быть поначалу. Разве нет? – предположил я.
– Это все Грейс, – вырвалось у Кэт. – Она что-то сделала с ним, когда притрагивалась ко мне вчера.
– Ну как она могла? – возразил я. – Что ты имеешь в виду?
– Не знаю, – отозвалась Кэт, гладя рукой по животу. – Как будто она разбудила его слишком рано. И теперь из-за него я больна.
– Ты не больна, – сказал я.
– Тогда как ты объяснишь то, что я видела вчера? – упорствовала она.
– Если ты беспокоишься, можем днем поехать в Клисроу к врачу, – предложил я.
– Я хочу показаться своему врачу, – сказала Кэт.
Закончив говорить с Биллом, Отец махнул нам, показывая, что пора выходить из машины.
– Мы должны идти, – сказал я.
– Если уж идти, то я пойду с тобой, – сказала Кэт.
– Тогда надень шарф, – сказал я.
– Когда все будет сделано, мы ведь поедем домой, правда? – спросила она.
Отец забарабанил по стеклу.
– Давайте, – услышал я его голос, – и так поздно начинаем.

Все смотрели на Кэт. Грейс явилась в плотной шерстяной шапке, которую она натянула почти на глаза, и направилась к реке кидать камешки. Чистый спектакль, естественно. Хочет убедиться, что Кэт чувствует себя виноватой. Ничего, переживет. Ленни Штурзакер пучками вырывал волосы у меня из головы много раз, так что по опыту я знал, что в том месте, где Кэт дернула, больно будет всего лишь пару дней.
– Она идет с нами, что ли? – спросила Лиз.
– Она приехала помогать с Загоном, не так ли? – сказал я.
– Ну ладно, только держи ее подальше от Грейс, – заметила Лиз. – И от меня тоже.
– Ох, хватит тебе, – вмешалась Анжела. – Ничего страшного с Грейс не произошло. Не время сейчас выяснять отношения. У нас полно работы. К тому же, – продолжала она, поправляя на Кэт шарф и потуже затягивая пояс от старого пальто Лиз, – нельзя оставлять Кэтрин на холоде. Она ждет ребенка.
– Грейс, давай, – позвала Лиз. – Ты пойдешь с дедушкой Биллом.

Грейс кивнула, и Билл взял ее за руку.
– Я не хотела делать ей больно, – сказала Кэт. – Сама не знаю, как это случилось.
– Когда ты в положении, мозги с тобой такие шутки шутят! – заметила Лорел. – Что только в голову ни приходит, все кажется правдой.
– Мне ничего не казалось, – сказала Лиз.
– Значит, ты забыла, – ответила Анжела. – Ты беременная была сама не своя, это точно.
– И что, я должна ее пожалеть… или как? – вскинулась Лиз. – Вы видели, что она сделала с Грейс.
– Она извинилась, – сказала Лорел.
– Ты бы лучше о работе думала, – осадила ее Анжела.
Лиз, не дожидаясь, пока она договорит, отошла к Биллу и Грейс, стоявшим на тропинке у обрыва.
– Не обращай внимания, Кэтрин, – посоветовала Анжела. – Это она из-за Джеффа злится, не из-за тебя.
– От него по-прежнему ничего? – спросил я.
– Сегодня должен быть здесь, – сказала Лорел. – Застрял где-нибудь в пробке.
– А он не звонил? – уточнила Анжела.
– Как он может позвонить, если он в дороге? – отозвалась Лорел.
– Ну, он же должен иногда останавливаться, – заметила Анжела. – На заправках есть платные телефоны.
– Ну да, только после целого дня за рулем он устал, – объяснила Лорел. – Ему бы только поспать, больше он ни о чем не думает.
– Если вдуматься, странно, что он не хочет поговорить с Грейс, – сказала Анжела.
– Он наверняка хотел бы позвонить, – сказала Лорел. – Не знаю, почему он не звонит. Может, забывает. Только не думайте, пожалуйста, что ему до нас нет дела. Он ищет свою дорогу. А чтобы вдруг раз и все получилось, такого не бывает.
Билл окликнул ее. Она вспыхнула, сунула руки в карманы и заторопилась, чтобы догнать его.
– Где он? – спросил я. – Она вообще что-то знает?
– Не думаю, чтобы кто-то что-то знал, – ответила Анжела. – Так, чтобы точно – нет.
– Билл говорит, у Джеффа в Шотландии приятели, – сказал Отец, открывая багажник «Ленд Ровера».
– Ну и оставался бы там, – сказала Анжела. – А Лиз и Грейс пусть живут здесь своей жизнью. Видеть не могу, как эта сволочь разбивает им сердце.

Отец отпустил собак, и они немедленно рванули вперед, фыркая и обнюхивая скалы. Муха было устремилась вверх по тропе, но Отец позвал ее обратно и щелкнул по носу.
Он явно был на взводе, и я не могу порицать его за это. Старик, несмотря на то что с возрастом он все меньше бегал с собаками по горам, тем не менее, не передавал Отцу полностью ответственность за Загон. Ни один фермер в Эндландс, пасущий скот на холмах, не выпустит из рук Загон.
Как и все Пентекосты, Старик старался до конца понять, как управлять собаками и как благополучно провести всех до одной овец вниз по узкой дороге вдоль Фиенсдейльского ущелья и дальше через топи на ферму. По собственному опыту он, конечно, знал, что Отец, наблюдая за его действиями, усвоит лишь часть его умения и что, только действуя самостоятельно, можно приобрести знание. Но Загон пробуждал в Старике некий собственнический инстинкт, от которого он не мог полностью избавиться. Не думаю, что в нем говорило чувство превосходства, как и не было в нем и опасения, что Отец провалит Загон. Скорее ему не хотелось отказаться от борьбы с Вересковой пустошью. Поднимешься выше, и пустошь выглядит так, будто ничего не менялось в ней с тех пор, как отступили ледники, а при этом ни один день не бывает похож на другой, и уж тем более прошлогодний Загон на нынешний. В этом году может быть холодно и ясно, а в прошлом тучи нависли так низко, что, когда мы проходили через топь, почти невозможно было отличить твердую дорогу от болота, и мы чуть не потеряли нескольких маток.
Каждый год Старик – а до него его отец и отец его отца – узнавал немного больше о том, как течет вода, дует ветер, распространяется свет и плывут облака, учился понимать, как растет и расползается во все стороны болотный мох, постигал коварство торфяной поверхности, проникал в переплетение борозд, скрывавшихся под вереском. Крохотные достижения, но ему их хватало, чтобы, несмотря на возраст, он продолжал возвращаться на горные пастбища, вместо того чтобы оставаться на ферме и посиживать в тепле у очага.
– Пустошь у каждого своя, Джонни-паренек, – говорил Старик. – Ты поймешь ее по-своему.
Та пустошь, которую он знал, умерла вместе с ним. Отцу придется найти собственную. Думаю, эта мысль потрясла его. Вряд ли он ожидал, что в пятьдесят четыре года будет чувствовать себя здесь как неопытный новичок.

&amp;

Мы отправились цепочкой вверх, вдоль Фиенсдейльского ущелья, и не прошло иминуты, как собаки оказались уже далеко впереди. Когда Отец приказал им остановиться, из пастей у них валил пар.
– Зима-то на носу, – сказала следовавшая за ним Анжела, растирая руки. – Такие дела, Том.
Ночь впервые была по-настоящему осенняя, сырая, а уже утром мы проснулись и увидели, что окна на кухне покрылись звездочками инея. В воздухе по-прежнему ощущался ночной мороз, и в долине царил покой. Звуки доносились до слуха так, будто их источник был где-то поблизости: журчание воды в реке, шум деревьев в лесу, крики гусей на болотах. За последние несколько дней их стая разрослась, и скопления птиц заявляли о себе хором сиплых голосов. Они сотнями сбивались на островках камыша и травы, горбами торчавших из замерзшей воды.
И где-то здесь, под зеркальными пластинами льда, погребенный в черной тине, лежал фургон, в котором мальчишка приехал на ферму. Если сюда явится Дент, он может сколько угодно вглядываться в болото, но не обнаружит никаких следов.

Сюда, в ущелье, солнечный свет почти не попадал, и мы шли в густой тени. В это время года в глубокой впадине целый день темно. Температура упала еще на несколько градусов, и низвергающийся сверху водопад бил по камням с холодной четкостью, с шумом разбрызгивая водяную пыль.
Мы медленно продвигались вперед. Тропа в некоторых местах покрылась таким толстым слоем льда, что я порадовался, что у меня в руке посох. Благодаря этой прочной палке не только я чувствовал себя увереннее, но и Кэт, которая шла за мной медленными, неуверенными шагами.
В Энландс пастухи всегда сами мастерили себе посох. Зимой, когда снег не давал им выйти из дома, они готовили материал: зачищали сук падуба и варили рог, который надо было продержать в кипятке до такой степени мягкости, чтобы можно было согнуть его в крючок. Тот, что был у меня, сделали еще до Джо Пентекоста, и волнистая поверхность его ручки сгладилась после многих лет использования. Люди, которых я никогда не знал, тяжко работали, чтобы сохранить и передать Эндландс детям, которых они сами никогда не узнали. Этот посох служил доказательством их преданности своему делу. И тогда, весной, Старик просто защищал овец. Дело не в том, что он хотел причинить зло мальчишке-скотокраду, просто стадо принадлежало не только Старику. Оно принадлежало также Отцу, нам с Кэт, нашим детям и детям наших детей.
Вернуться в Саффолк означало бы переломить каждый посох через колено.

&amp;

Все шли с разной скоростью. Возраст, скользкая поверхность, недостаток сна, похмелье, бронхит и дурные сны все вместе были тому причиной. Наша цепочка растягивалась, разрывалась, а через какое-то время мы снова собирались и шли вместе по одному или по двое, перегруппировываясь, когда крутой участок пути выравнивался. Всегда, сколько я помню, Анжела, не щадя себя, шла впереди по этой тропе, когда стадо гнали вниз. Теперь она, Лорел и Грейс отойдут друг от друга и будут следить, чтобы ни одна отбившаяся от стада овца не подошла близко к краю и не свалилась в пропасть. Грейс по-прежнему избегала смотреть на Кэт и держалась рядом с Лиз, без конца спрашивая, успеет ли папа приехать до того, как они разбудят Окаянного и возложат корону на барана.
– Я уверена, что он постарается, – отвечала Лиз.
– Я хочу рассказать ему о Дне Дьявола, – сказала Грейс. – Он ведь захочет все узнать.
Она покосилась в сторону Кэт и, убедившись, что та ее слышит, добавила:
– Мне придется показать ему голову.
– Нечего тут показывать, Грейс, – сказала Анжела. – Давай-ка иди и встань вместе с Лорел, а мама пусть поднимется наверх, к кряжу.
Лиз пошла вперед с Биллом и Отцом, мы с Кэт последовали за ними.
– Что Джефф подумает обо мне? – спросила Кэт.
– Пусть сначала появится.
– А если появится? – сказала Кэт. – Грейс тут же расскажет, что я вырвала у нее волосы.
– Если он действительно явится, – ответил я, – она в восторге все забудет.
– Ну, если не она, то Лиз точно расскажет, – сказала Кэт.
– Не волнуйся за нее, – сказал я. – Она переживет.
Но когда мы пришли к хребту, Лиз заняла свое место и принялась греть ноги на куче торфа. Она не взглянула на Кэт, когда мы проходили мимо нее, чтобы присоединиться к Отцу и Биллу.
Мягкого бурого нагорья, которое еще несколько дней назад пересекали мы с Отцом, когда выслеживали оленей, больше не было. Земля стала твердой, как железо, а небо как будто придавливало все вокруг своей тяжестью. Кэт, впервые оказавшись в пустошах, не могла оторвать взгляда от расстилавшейся перед ее глазами на много миль поверхности.
В морозном воздухе солнце высвечивало каменные вершины дальних хребтов, и огромная вересковая пустошь стала казаться совсем уже необъятной. Неудивительно, что даже Дьявол запросто мог здесь заблудиться.
Мне вспомнился голос, который мы с Отцом слышали тут два дня назад. Теперь я уже сомневался, что это вообще был голос. Мне стало казаться, что это маловероятно. Если кто-то заблудился здесь во время прогулки или поиска птиц, значит, человек зашел очень далеко вглубь пустоши, намного дальше, чем обычно заходят чужаки. А ветер мог снести звук в сторону на такое расстояние, что направление, откуда он доносился, могло вполне оказаться неверным. То ли это был крик овцы или птицы, то ли завывание ветра.
Внизу, в долине, не чувствовалось ни малейшего дуновения, но здесь, наверху, порывы ветра налетали один за другим, сдувая иней с травяных кочек, так что у собак начали слезиться глаза. На западном горизонте уже скапливались облака, и Билл походу постоянно оборачивался и смотрел на небо.
– Твое мнение, Том? – спросил он Отца.
– Мы будем давно внизу, когда дойдет до нас, – ответил Отец.
– Не скажи, – отозвался Билл. – Вспомни-ка прошлый год.
– Бывало и похуже, – сказал Отец.
47-й, 63-й, 75-й, 81-й, 82-й. Некоторые годы запомнились, потому что во время Загонов что-то потерялось или было повреждено. Достаточно взглянуть на карту – там можно найти все свидетельства происшедшего.
– И все же, – не унимался Билл, – думаю, нам не стоит тянуть кота за хвост.
– А что, с нами такое бывало? – поинтересовался Отец.
– Я просто говорю, – сказал Билл.
– Кэт нас не задержит, – сказал я. – Если ты ее имеешь в виду.
– Я знаю, что она не хочет задерживать нас, – сказал Билл, – но если работа непривычна…
– Ну, так дай ей какую-нибудь работу, – сказал я.
– Встань-ка сюда, – сказал Отец, взглянув мимо Кэт на Стену. – Следи, чтобы ни одна из овец здесь не пролезла.
Кэт, раскинув руки, как канатоходец, пробралась через вереск к широкому провалу между стенкой Джима и очередной грудой камней.
– Лучше бы она осталась на тропе, – высказался Билл.
– С ней все будет в порядке, – возразил я. – Ей нужно понять, что делать.
Билл взглянул на приближающиеся тучи и пошел вслед за Отцом и собаками.

Овцы разбрелись по всему пастбищу. Низкое солнце удлинило их тени, а когда они блеяли, из пасти у них вырывались облачка белого пара. Они щипали жесткую от инея траву и сухие стебельки вереска. Пустошь кормила их, сколько могла, но теперь наступила пора спускаться вниз. Большая часть маток отправится в овчарню на спаривание, но четырежды стриженные – старушки со стертыми зубами – пойдут на продажу. Здесь, на холмах, им уже не придется производить потомство, но фермеры с равнин, где больше места и мягче трава, могут продержать их еще пару сезонов. Родившихся весной барашков – сейчас уже крепких, с мощным крупом – отправят на бойню. А ярочек оставят еще на год – подрасти. Для спаривания нужно, чтобы у них созрела утроба.
Много лет подряд Загон проводили по одной и той же схеме: овец сгоняли к Стене – тем самым десяти ярдам, что заново отстроил Джим у подножия Седла Пострельщика, – и с боков приставляли по собаке. Таким образом, когда Мушкет и Муха перемещались вперед, овцы предположительно могли идти только одним путем. Трудность состояла в том, чтобы, во-первых, отгонять их от всех трещин и ям, а во-вторых, не дать им так напугаться, что они, не соображая, что весят-то немало, бросятся через проломы в стене на старую куропаточью пустошь.
Муха поначалу проявляла чрезмерное рвение, и Отцу пришлось прикрикнуть на нее, чтобы поумерить ее неистовство и заставить идти волчьей поступью, иначе овцы разбегутся еще до того, как мы начнем спускаться.
Мушкет, старший из них, превыше всего ставил послушание и поэтому реагировал на свистки и оклики, едва они раздавались. Он устремился наверх, к Седлу Пострельщика, петляя между кочками вереска, и погнал пасущихся там овец на равнину. Пока они ковыляли вниз (овцы всегда кажутся хромыми, когда торопятся), Мушкет отклонялся от курса, чтобы проверить, не попали ли в скрытые канавки и торфяные ямки матки с ягнятами, появившимися на свет одновременно с куропатками.
Остальные кормились у травяного перешейка, соединяющего два моховых болота. Отец послал меня в самый его конец с задачей согнать овец к Стене. Мушкета и Муху отправили на края болот, чтобы овцы не посмели даже и думать о том, чтобы рвануть в сторону и оказаться в болоте, так что их потом придется спасать. За все прошлые годы мы теряли овец именно таким образом: их затягивало в тину до того, как мы успевали пробежать пятьдесят ярдов, отделявших нас от них.

Мушкет держался рядом со мной, как велел ему Отец, но Муха слишком торопилась и убегала вперед. Слыша ее лай, передние овцы поворачивались и натыкались на тех, что были позади них. Отец резко свистнул, потом крикнул, и Муха умерила пыл, с угрюмым видом позволяя овцам под взмах моего посоха снова двинуться вперед.
Некоторые из них – отщепенки или бестолочи – попытались проскочить мимо меня, но я быстро переместился и, выставив посох горизонтально, как планку изгороди, заставил их вернуться в строй. С безумным видом они неуклюже развернулись и влились в стадо, гулко стуча копытцами по мерзлой земле.

Хотя теперь у нас не так много овец, загонять их – дело непростое.
Мы проработали примерно полчаса, отгоняя их от каждой ямы и удерживая рядом со Стеной. Кэт хлопала в ладоши, если овцы подходили слишком близко, но вообще ее присутствия было достаточно, чтобы заставить их развернуться и втиснуться между другими шерстистыми горбиками.
Пока собаки сдерживали сбившихся в одну кучу овец, Отец занялся подсчетом голов. Билл сделал то же самое. Потом пересчитали повторно, и наконец я посчитал их в третий раз.
– У меня получилась шестьдесят одна овца, – сказал Отец.
– То же самое и у меня, – отозвался Билл. – Джон, у тебя?
– Шестьдесят одна, – сказал я.
– То есть не все, – заключил Билл.
– Далеко не все, – подтвердил Отец.
Семьдесят овец – маток и ягнят – весной направили на верхнее пастбище. Цифры занесли в учетный журнал с крапчатой обложкой. Старик вел ее годами, и ею же я пользуюсь теперь сам. Отец влез на кучу камней, бывших в прошлом Стеной, и обвел взглядом куропаточью пустошь.
– Вперед! – скомандовал он, и Мушкет, петляя между камней, устремился на поиски.
Муха бросилась было за ним, но Отец шикнул на нее, и собака осталась лежать у его ног, наблюдая за овцами, которые забеспокоились, как только Кэт двинулась с того места, где она стояла, в нашу сторону.
– Ты не пропустила ни одну из них? – задал вопрос Билл.
– Нет, – ответила она.
– Точно?
– Она же ответила, – сказал я.
Мушкет среди вереска вертел носом во все стороны, стараясь что-нибудь унюхать, но через несколько минут встал и посмотрел на Отца с выражением, выражавшим сомнения настолько, насколько вообще на это способна собака. Что именно ему предлагается искать? Тут ничего не нет.
– Ведите этих вниз, – сказал Отец, – а я пойду искать остальных.
– Тебе помощь не нужна? – сказал я. – Чем больше глаз, тем быстрее найдутся пропавшие.
– Обойдусь, – сказал он. – Со мной будет Мушкет.
– Мы покроем большую площадь, если пойдем все, – возразил я.
Отец взглянул на Кэт и снова перевел глаза на куропаточью пустошь.
– Идти будет трудно, – сказал он. – Дожидаться, пока народ подтянется, мне будет некогда.
– Тогда придем за ними завтра, – предложил Билл. – Ничего с ними за ночь не случится.
– Они могут уйти еще дальше, – возразил Отец.
– Они привыкли быть здесь. Подожди денек – и найдешь их снова, – сказал Билл. – Я уверен.
– А если нет? – сказал я.
– Они никогда раньше так далеко не уходили, – рассуждал Отец. – Что-то тут не то.
– Если ты подождешь до завтра, мы вернемся все вместе и сможем тебе помочь, – сказал Билл.
– Скот загоняют в один день, – упрямился Отец. – Всегда так делалось.
– Я о тебе забочусь, – сказал Билл.
– Вот все мне, черт побери, только об этом и говорят, – отозвался Отец.
– Так оно и есть, Том, – сказал Билл. – Мы же всегда держались вместе, верно?
– Тогда останься и помоги нам, – сказал я.
Билл посмотрел на низко висящие темные тучи.
– Думай головой, парень. Если все это обрушится на тебя, ты руки перед глазами не различишь, – сказал он.
– Ладно, – бросил Отец. – Пока ничего не случилось, мы пойдем.
Билл схватил его за плечо.
– Том, это не твоя ошибка, понимаешь? – сказал он. – Просто такое случается. Здесь нет твоей вины.
– Ты еще здесь? – сказал Отец.
Билл взглянул на него и перевел глаза на Кэт.
– Пусть они идут, милая, – сказал он. – Тебе лучше вернуться на ферму со мной.
Кэт покачала головой. Билл немного подождал, а потом сунул большой и указательный пальцы в рот и свистнул оставшейся наверху Лиз, давая ей знать, что овцы на пути домой.

Отец поднял собак и характерным горловым звуком без спешки направил их к стаду. Их задачей было отогнать овец от Стены. Те, что были с краю, двинулись первые. Снова голосовой сигнал, и остальные тоже двинулись вперед и, блея и стеная, смешались с общей шерстяной черноголовой массой. Морды их судорожно дергались, когда Муха подходила к ним слишком близко, а рога издавали деревянный стук.
– Нельзя мне взять Мушкета? – спросил Билл, собираясь уходить. – Эта красавица только мешает.
– Просто присматривай за ней повнимательнее, – сказал Отец. – Овцы сами знают, что им делать.
Вымазавшись в грязи, стадо понеслось в сторону кряжа, сбегая с пустошей, как сбегают вниз дождевые струи. Пребывание на верхних пастбищах в этом году для овец закончилось.

Во время Загона, рассказываю я Адаму, овце в голову одновременно приходят две мысли. Первая – инстинктивная, она подстегивает их, как кнут, и заставляет бежать подальше от опасности. А опасность для них – все вокруг, кроме них самих. Вторая порождена потребностью такой же глубокой, как та, что не дает им обычно забредать далеко за Стену или готовит к посещению барана; эта мысль подсказывает им, что пора покидать пустоши. Усиливающийся холод и все более короткие дни пробуждают в них некий синаптический канал, который заставляет их искать укрытие и пищу, и они каким-то образом вспоминают луговую траву в овчарне и тропу, которая туда ведет.
Они сопротивляются, когда их сгоняют, и, тем не менее, готовы идти.
– Они знают, что должны идти, Джонни-паренек, – говорил Старик. – Знают, что им конец, если они не пойдут.
Его слова заставили меня задуматься о том, чем же должна быть для них смерть… или, вернее, мысль о смерти. И присутствовала ли она постоянно в их умах, наподобие жужжащей мухи, или негромко и тупо пульсировала, как зубная боль.

Не знаю. Быть может, у них вообще отсутствует понимание смерти, и они просто делают то, что делают, бессознательно, подобно тому, как дерево осенью сбрасывает листья. Я на самом деле им сильно завидую. Что они, как не простое вместилище, которое ждет, чтобы его заполнили? Брюхо, брюхо, брюхо. Лоно, лоно, лоно.

&amp;

Если заблудившиеся овцы плутают где-то у Седла Пострельщика, тогда они должны быть видны на открытом склоне. А если они спрятались в зарослях падуба у Верхнего пруда, мы услышим их даже с этого расстояния. Скорее всего, холодная погода погнала их через куропаточью пустошь к старым охотничьим засадам, где они могут на какое-то время укрыться от ветра. Мушкет исследовал каждую кучку камней, запрыгнул в яму, где мы прятались с Отцом, когда охотились на оленя, но ничего не нашел и побежал к торфяному валу, где Кэт укрывалась от ветра.

– Жаль, я не взял бинокль, – сказал Отец. – Ни черта не вижу отсюда.
Он смотрел дальше того места, где тогда упал олень.
– Они не могли уйти к Черной трясине, Отец, – сказал я. – Мы были там два дня назад и увидели бы их.
– Да, но что заставило их уйти? – размышлял Отец, снова всматриваясь вдаль.
– Такое случается иногда, разве нет?
– Ну да, одна-две забредут куда-нибудь, это не редкость, но не девять.
– Может быть они ушли из-за того же, из-за чего олени пошли этой дорогой из Вайрсдейла, – предположил я.
– Но в ту сторону они бы не побежали, верно? – сказал Отец.
– Их что-то здесь напугало, – сказал я.
– Может быть, – сказал он и, закашлявшись, принялся растирать грудь.
В этот раз кашель продолжался дольше, чем обычно.
– Господи Иисусе, ну что, слышишь, что со мной? – произнес он. – Это будет и с тобой через двадцать лет, если ты сюда вернешься.
– Это все твое курево, Отец, – сказал я.
– Курево тут ни при чем, – возразил он, вытирая рот рукавом. – Проклятая долина, она калечит.
– Отец, это кашель, – сказал я. – Ты будешь жить.
– Ты и в самом деле хочешь привезти ее сюда, Джон? – сказал он, бросив взгляд туда, где Кэт гладила Мушкета по голове. – Ты этого хочешь для нее? Хочешь потратить всю свою жизнь на то, чтобы гоняться за чертовыми дурами-овцами по пустошам?
– Это работа, – сказал я. – Здесь много всякой работы. И если ее нужно сделать, значит, она должна быть сделана.
– Да ты посмотри на нее, – настаивал Отец. – Чуть ветер будет покрепче, и ее попросту сдует отсюда вниз.
– Через полгода, – упорствовал я, – ты не поверишь, что она когда-то жила в другом месте. Я уверен.
– Полгода? – переспросил Отец. – Неделя не прошла, а она уже совсем рехнулась.
– Это из-за ребенка, – возразил я. – А как только он родится, она успокоится.
– Знаешь, Джон, есть на свете человек, которого ты не сможешь одурачить никогда, – сказал он. – Этот человек – ты сам. Даже и не пытайся. Только зря время потратишь.
Он поплотнее застегнул куртку и поднял воротник, чтобы защититься от усилившегося ветра.
Пронзительная синева утра растаяла, и небо затянуло облаками. На пустоши надвигалось темное ненастье, и вот уже крупные белые хлопья закружились воздухе. Снегопад в это время года не такая уж редкость, но обычно снег шел вперемешку с дождем и быстро таял.
– Пора идти? – спросила Кэт, приблизившись к нам вместе с Мушкетом.
– Снег сейчас пройдет, – ответил я.
А если нет, это будет ей полезным уроком. Пусть узнает, как быстро здесь может меняться погода. Чтобы она это поняла, нужно, чтобы хотя бы раз перемена погоды застала ее врасплох.

– Я так тебе скажу, Джонни-паренек, – говорил Старик. – Погодка здесь… Знавал я непостоянных женщин, но чтоб до такой степени…

Все это я видел тысячу раз.
Затишье превращается в шторм.
Град падает с ясного весеннего неба.
Внезапный ливень – и сразу же радуга через всю залитую водой долину.
На дворе зима, а через час все растаяло.
Лето может кончиться одним ливнем. Таким, как в тот день, когда умер Ленни Штурзакер.

&amp;

Жара, стоявшая в долине несколько недель подряд, прекратилась в один момент, когда в конце августа небо заволокли низкие тучи и так потемнело, что Отец и Старик прибежали бегом из овчарни, и мы трое зажгли на кухне свет и смотрели, что творится на улице.
Бетонный спуск от ворот к дороге превратился в плотину, а через нее перекатывался вал бурлящей воды. Залитая трава тянулась вслед потоками стала похожа на речные водоросли. Стоки во дворе забились полностью, с крыши широкими занавесами лились реки воды. Гром гремел над самой землей, ударяя в самое сердце скал до земли, и эхо, отражаясь от Трех Сестер, разносило во все стороны звук громовых ударов. В течение дня долина наполнилась водой, как чаша. Вода захлестнула ограды, возведенные вдоль ущелий, и мало-помалу река поднималась, заливая дорогу, и дошла до моста Бисли, затопив каменные ступени.
К вечеру дождь прекратился, развиднелось, и только ветер бушевал, поднимая рябь на разлившейся воде и сдувая капли с ветвей деревьев. Со всех склонов стекала вода, бурные потоки вливались в реку, вздувая ее, и мощное бурое течение, стремясь к своей великой цели, неслось дальше, унося с собой все, что сбросил в него ураган.

Новость о Ленни Штурзакере первой в Эндландс принесла Лорел. Она навещала в деревне Бетти Уард и уже собиралась ехать домой, когда начался дождь. Поэтому она осталась в деревне до конца дня. Когда ураган наконец стих, они только начали пить чай, сказала она, чайник был полный, и выливать его было жалко, а Бетти дошла только до половины своего рассказа о похождениях сестры. И в любом случае, на дороге было два фута воды, поэтому она никуда не поехала.
Не успели они съесть половину фруктового кекса, как до них донесся громкий крик. Кричал один из Бекфутов, так что они подняли шторы. На мосту уже столпился народ. Другой Бекфут вышел из мясной лавки, даже фартука не снял, а за ним Ален, тоже в фартуке.
Ноги в руки – и побежали. Лорел, накинув чужой плащ, бросилась к мосту. Там уже собрались Эббор-ты, Дьюхерсты, Ирби и Паркеры. Все смотрели в сторону фабрики Арнклиффа. Братья Бекфуты спустились вниз по глинистому берегу и, с трудом удерживая равновесие на шатком лотке колеса, пытались дотянуться до Ленни. Попав в прямоугольный отсек, он то всплывал на поверхность, то снова уходил под воду. Тело его билось о железные лопасти колеса. Наверху, на склоне, у ржавой ограды, там, где деревенские ребятишки обычно играли и били стекла, Джеки выкрикивала имя Ленни, словно звала кота в сумерках. Другие женщины дотрагивались до ее плеч и гладили по голове. А когда Бекфутам удалось в конце концов схватить Ленни за руку и вытащить его, она начала испускать дикие крики, и никто больше не был в состоянии это выносить.
Наконец приехала машина «Скорой помощи» – в долине этот объект белого цвета всегда смотрелся крайне странно – и увезла Ленни, обогнав Кена Штурзакера, когда он ехал в деревню со скотобойни.
– Бедняга, даже не смог увидеть своего мальчика, – сказала Лорел.
– Какого черта парень устроился играть рядом с Арнклиффом в такую погоду? – задал вопрос Отец.
– Не думаю, что он был там, – отозвалась Лорел. – Бетти, кажется, считает, что он гулял в Сал-ломском лесу и там и свалился вводу.
– Во, здорово! – взвился Старик. – Шнырял, стало быть, там, где ему не положено быть, и вот что получилось.
– Прояви все-таки немного сочувствия, Гарри, – сказала Лорел. – Я знаю, ты не ладишь со Штурзаке-рами, но все-таки.
Старик отмахнулся и закурил очередной чинарик.
– По-моему, надо бы послать им хотя бы цветы, – сказала Лорел Отцу. – Что-то ведь надо.
– Ну да, – ответил Отец. – Пошлем, конечно.
– И, может быть, открытку с соболезнованиями, – сказала Лорел. – Все подпишемся.
– Ничего не будем посылать, – упрямился Старик. – Нечего ему было там делать.
– Никто ничего не говорит, – сказал Отец. – Не в этом дело.
– А в чем тогда? – гнул свое Старик.
– Они потеряли одного из сыновей. Парень был ровесник Джона. – Отец повысил голос, что бывало крайне редко, когда он говорил со Стариком.
– Вот именно, – сказала Лорел. – Надо иметь сердце.
– Нечего! Еще будут думать, что мы тут обрыда-лись над ним, – артачился Старик. – Врать самим себе мы не будем, правда, Джонни-паренек?
Он положил мне руку на плечо и затянулся.
– У Вигтонов продают цветы, – сказал Отец и, порывшись в кармане, достал какую-то мелочь и протянул Лорел.
– Много-то не нужно, – сказала она, глядя на меня с жалостливой улыбкой. – Так, небольшой букет.
Старик встал во весь рост и швырнул монеты оземь, так что они со стуком раскатились по кухонному полу. Потом позвал собак, повернулся и вышел.

Утром в день похорон, неделю спустя, пока Отец на кухне завязывал мне черный галстук, а Лорел пила чай, Старик хранил молчание.
Остальные не пошли. Анжела оставила Лиз дома, а Джим отправился строить Стену. Билл, месяцами пытавшийся помешать Джеффу водить дружбу со Штурзакерами, счел, что смерть Ленни – достаточно веская причина, чтобы порвать отношения раз и навсегда. Лорел может идти проливать слезы в церкви, если ей так хочется, но что до него самого, то, по его мнению, нам со Штурзакерами делить нечего, и что там у них произошло, не наша забота.
Так что от Эндландс в церкви присутствовали только мы трое, но деревня пришла почти вся. Виттоны и Бекфуты закрыли свои лавки из уважения к событию, а тем, кто работал на скотобойне в одной смене с Кеном Штурзакером, предоставили выходной, чтобы они могли присутствовать на похоронах. Пришли также все школьные учителя. Мисс Бибби из нулевого класса, обычно пестро одетая, в этот раз была вся в черном и успокаивала тех детей, кто выбрали сесть с ней, а не с родителями. Эти дети были в том возрасте, в каком был я, когда умерла Мама, и понятия не имели, что происходит. Они сосали пальцы и озадаченно смотрели на плачущего Сэма Штурзакера. Их притягивал небольшой ящик у алтаря, в котором теперь лежал его брат, не спящий, а мертвый. Он ушел навсегда. Долговременность такого рода была недоступна их пониманию.
Когда служба закончилась, Кен Штурзакер, Эдди Моркрафт и братья Бекфуты понесли Ленни на церковное кладбище. По другую сторону каменной ограды протекала река, уже умиротворенная, и единственным свидетельством ее мощного разлива были распластанные по земле вдоль берегов папоротники и борщевик. Но мог ли кто-нибудь избежать мысли о том, что Ленни проплывал здесь, обмякший, мертвый, и его тело было просто еще одним предметом, что река уносила прочь из долины? Так он и плыл мимо школьного двора, мимо Бекфутов и Вигтонов, под зелеными гулкими кирпичами моста, все дальше и дальше, пока наконец у фабрики его не вытащили?
И я задавался вопросом, что бы произошло, если бы он не застрял у колеса и река унесла бы его прочь из долины, далеко за холмы. Я представлял, как течение кружит его в том месте, где Брайар сливается с Риббл у Колледжа Иезуитов, а дальше он все плывет и плывет через Престон, мимо илистых берегов Филда, туда, где река ширится и превращается в эстуарий, а потом становится морем. И Ленни Штурзакера, изгнанного из Англии, уносит прочь отлив.

После похорон Лорел и Бетти расставили в школьном дворе разборные столы на козлах, поскольку площадка была единственным местом, где можно было рассадить весь народ, и подали чай с сэндвичами и апельсиновый сок. И не было ничего противоестественного в том, что мелкая ребятня, в радости от того, что все закончилось и можно было забыть о смерти, что бы она ни значила, устроилась играть, как всегда дети играют на переменке между уроками. Они прыгали, играя в классики, и убегали, если кто-то подходил близко. Взрослые не возражали. Приятно слышать смех в такой печальный день, говорили они.

Поминки продолжались примерно час, а потом люди начали расходиться по домам. Кен Штурзакер вместе с Эдди Моркрафтом и другими своими напарниками с бойни отправились в «Пастуший посох» и позвали с собой Бекфутов, поскольку обещали им выпивку в благодарность за то, что те рисковали жизнью, вытаскивая Ленни из воды у фабрики.
Школьная площадка скоро опустела, и мы пошли к машине. Отец взял меня за руку.
– Ну, ты как? – спросил он.
– Нормально, пап, – ответил я.
– Может, и не следовало тебе приходить, – сказал он. – Черт его знает, странное это дело – похороны.
– Со мной все в порядке, – сказал я.
– Ты за все утро двух слов не сказал.
– Я не знаю, что сказать.
– Ты только помни, что с тобой этого не произойдет, – произнес он, отпирая дверь машины. – Если тебя это тревожит.
– Я знаю, папа.
– Несчастный случай, что поделать, – сказал он. – Но происходят такие вещи редко, так что не беспокойся, хорошо?
– Да, папа.
Выезжая из деревни, он постукивал о руль обручальным кольцом и, когда мы въехали в Салломский лес, я почти признался ему, что это вовсе не был несчастный случай.

&amp;

Наиболее правильной догадкой насчет овец было предположение, что они ушли по Дороге Трупов, следуя кратчайшим очевидным маршрутом через пустоши. Этот путь был им известен и быстрее всего привел бы их через траву к воде.
Мы шли примерно полчаса, но никого не обнаружили. Снег по-прежнему неторопливо падал, но в местах вырезки торфа ветер вздувал столько снежных хлопьев, что дальше двадцати ярдов уже невозможно было что-то рассмотреть.
– Может быть, пора поворачивать назад, – сказала Кэт.
– Ага, – согласился Отец. – Вы с Джоном возвращайтесь на ферму. Я прекрасно справлюсь сам.
– Я тебя одного тут не оставлю, Отец, – сказал я. – Я уже говорил. А если что-то случится?
– Что, например?
– Не притворяйся тупицей, – сказал я. – Ты знаешь, о чем я. Например, ты упадешь или что-нибудь в этом роде.
– До сих пор еще не падал, – возразил он. – Я смотрю под ноги, не волнуйся.
– Джон, прошу тебя, – сказала Кэт. – Я считаю, что мы должны повернуть обратно. Я не хочу, чтобы мы заблудились.
– Мы прошли всего-то пару миль, – сказал я.
– Не в расстоянии дело, – настаивала Кэт. – А в том, что при таком снегопаде темнеет гораздо раньше. Сам знаешь.
– Сейчас середина дня, Кэт, – сказал я, показывая на часы. – Еще какое-то время будет светло. Не надо бояться этих мест.
– Это простое здравомыслие, – ответила она.
– Тише, – остановил нас Отец. – Слушайте.
Мы с Кэт остановились, а Мушкет прикрыл глаза. Ветер раздувал ему шерсть в разные стороны, так что видна была кожа.
До нашего слуха донеслось слабое овечье блеянье, и Отец послал Мушкета вперед. Пес исчез из виду, но через несколько секунд раздался лай. Мы бросились вперед и увидели, что он обнюхивает два трупа, лежащих рядом с тропой. Наполовину засыпанные снегом, овцы были мертвы уже несколько дней, и кровь их замерзла на снегу красными прожилками. Вороны явно устроили тут пир, набив брюхо остатками, так что на костях животных, кроме драной шкуры, почти ничего не осталось. У каждой овцы ноги были разорваны до костей, а из развороченных животов тянулись по снегу кишки.
– Но кто их убил? – сказала Кэт.
– Собаки, – ответил Отец, удерживая Мушкета, чтобы пес не совал нос в трупы. – Я десятки раз такое видел. Несколько собак, собравшихся вместе, при желании разорвут овцу на части.
– Господи, вон еще одна, – вскрикнула Кэт, указывая за наши спины. Мушкет обнаружил разорванную овцу постарше, валявшуюся рядом с дорогой.
До нас снова донеслось слабое блеянье, и Мушкет, моргая, посмотрел на Отца, ожидая команды.
– Вперед! – сказал Отец.
Пес развернулся и беззвучно понесся по тропе.

Через сто ярдов, пробравшись через снег, он дожидался нас на краю глубокой лощины. Именно об этом месте шла речь, когда Старик рассказывал мне, как утомленные тяжелой ношей люди оступились и гроб с покойником с грохотом полетел вниз через траву, ударяясь по пути о камни.
Услышанный нами зов исходил от распластанной на дне ярочки, одной из тех, кого должны были впервые привести к барану для спаривания. Неудачно свалившись, она лежала на спине и дергалась в грязи и снегу, пытаясь перевернуться.
– И эта тоже, Отец, – сказал я. – Посмотри.
– Она просто зацепилась, – сказал он и принялся каблуком проверять на прочность слой торфа наверху склона.
– Вы же не собираетесь туда спускаться, правда? – спросила Кэт.
– Ну, я же не могу оставить ее страдать, – отозвался Отец.
– Ты тоже собрался, Джон? – Кэт схватила меня за локоть.
– Не ходи за мной, Джон, – сказал Отец. – Оставайся здесь. Я справлюсь.
– Спуск длинный и крутой, – сказал я. – И на дне два фута снегу.
– Я всю жизнь вытаскивал овец из ущелий, – сказал он. – Все будет нормально.
И он начал спускаться, втыкая посох в покрытую льдом землю и сбивая иней с камней. Кэт просила меня вернуться, но я последовал за ним, цепляясь за пучки травы, чтобы не потерять равновесия.

Когда мы подошли, овца стонала и перекатывалась с боку на бок. Кожа на одной из передних ног была содрана камнями до сухожилий. Кости другой ноги были сломаны и образовали прямой угол. Когда она попыталась уползти от нас, сломанная часть беспомощно болталась.
– Нам придется бросить ее, – сказал я.
– Здесь? – сказал Отец.
– Она же не способна сама идти, да?
– Бедняжка, должно быть, сильно страдает, – сказал Отец.
– Уже недолго осталось, – сказал я. Шкура у нее потемнела от крови.
– Я не для того проделал весь этот путь, чтобы, найдя овцу, смотреть, как она умирает, – огрызнулся он. – Если смогу донести ее до фермы, я вызову Лейта, чтобы он ее посмотрел.
– Отец, ты не сможешь тащить ее на себе всю дорогу до долины, – сказал я.
– Так что ты предлагаешь нам делать?
– Здесь полно камней, – сказал я. – Положим конец ее мучениям.
– Помоги-ка мне взвалить ее на спину, – сказал он и протянул мне свою кепку и посох.
Отец опустился на колени, и вдвоем мы ухитрились положить овцу ему на плечи, как палантин. Сломанная нога билась о его руку. Овца поначалу вырывалась, но затихла, когда Отец начал подниматься… В снегу каждый шаг приходится тщательно выверять, и я старался держаться как можно ближе к Отцу, чтобы подхватить его, если мне покажется, что он падает.
– Это собаки Штурзакеров, как, по-твоему? – спросил я.
– Не представляю, чтобы он мог завести их так далеко, а ты? – отозвался Отец.
– Они могли удрать, – заметил я.
– Ну, ты же видел их клетки на заднем дворе, – сказал Отец. – На мой взгляд, они достаточно прочные.
– А кто же тогда?
– Не знаю, – ответил он. – Это может быть кто угодно. Например, какие-нибудь бродячие твари из Вайрсдейла. Иногда люди бросают собак в пустошах. Но откуда бы они ни явились, теперь понятно, почему сюда пришли олени.
– Нам придется вернуться сюда с парой дробовиков, – сказал я.
– Они здесь не задержатся, когда наступит зима, – ответил Отец.
– Это меня и беспокоит. Они могут спуститься в долину.
– Ну, если и спустятся, это уже моя проблема, так?
– Я не вернусь в Саффолк, Отец. Я тебе уже сказал.
Он оступился, и я схватил его за локоть, чтобы не дать ему поскользнуться. Он, должно быть, почувствовал, что овца соскальзывает со спины, и схватился пальцами за шкуру, чтобы удержать ее. Если еще какая-то жизнь и теплилась в бедном животном, в этот момент она покинула его, и голова овцы бессильно повисла и всю дорогу наверх билась о плечо Отца.
Когда Отец был уже на расстоянии вытянутой руки, Кэт бросилась помочь ему. Кровь запачкала сзади его куртку до подола и намочила волосы и шею. Из меха овцы свисал какой-то посеревший мускул, оставляя на снегу капли крови, когда отец сбросил ее со спины.
– Господи, – сказала Кэт, – как вы оба сами не переломали себе ноги там, внизу. И что бы я стала делать, если бы это произошло?
– С нами все в порядке, – сказал я. – Не поднимай шум.
– Даже мне было совершенно ясно, что овца умирала, – сказала Кэт. – Какого черта надо было этим заниматься?
– Я должен был вытащить ее во что бы то ни стало, – ответил Отец.
– Одно дело – заботиться о животных, и другое – быть легкомысленными, – сказала Кэт. – Вы сами видите, какая погода.
– Я знаю, что с погодой, – сказал Отец.
– Так мы можем теперь идти? – сказала Кэт. – Остальные наверняка тоже погибли.
– Я бы предпочел увидеть их своими глазами, перед тем как вернуться на ферму, – объявил Отец.
– Раз уж мы здесь, Кэт, – сказал я, – надо бы посмотреть, не найдем ли мы других.
Она повернула меня к себе, заставляя смотреть ей в глаза:
– Кому ты что-то доказываешь, Джон? Надеюсь, не мне.
– Ты будешь помогать или нет? – сказал я.
– Ты обещал мне, что мы сегодня поедем домой, – сказала она.
– Я ничего тебе не обещал, – сказал я. – Я сказал, что мы едем сюда работать. Это работа.
– Я устала, – сказала она.
– Справишься, – ответил я.
– Джон, я не хочу больше здесь оставаться, – сказала она.
– Почему?
– Ты не всерьез спрашиваешь, надеюсь? – сказала она. – После того, что мне рассказали о Старике? После того, что Грейс сделала со мной?
– Грейс ничего тебе не сделала, – сказал я.
– С беби что-то не так, – сказала она.
– Ты сама не слышишь, насколько все это смешно? – сказал я. – Ведешь себя как ребенок.
– Оставь меня в покое, – сказала она и пошла по тропе.
– Так ты ее не убедишь, – заметил Отец.
– Я и не собираюсь убеждать ее, – сказал я. – Решение принято. Она понимает, что оно верное.
– Ты не можешь силой заставлять ее оставаться там, где она не хочет, – возразил Отец.
– Она сама не знает, чего хочет, – ответил я. – Вот в чем ее проблема.
– По мне, так она хочет уехать домой, – сказал Отец.
– Когда она это говорит, она не имеет в виду дом, где мы живем, – сказал я. – Она говорит о доме родителей.
– Что с того? Пусть едет.
– Нет, Отец, – сказал я. – Пора ей вырасти.
Снег пошел гуще, и Отец поднял воротник, по-прежнему сырой от крови.
– Пошло оно все в задницу, – сказал он. – Пора закругляться.
– Но, может быть, остались еще живые, – сказал я.
– В такую погоду-то? – буркнул он и отправил Мушкета в том направлении, куда ушла Кэт.

Мы шли по следам, оставленным Кэт на снегу, предполагая нагнать ее за несколько минут. Но она ушла дальше, чем я ожидал, и даже Мушкет не смог ее найти. Но заблудиться она не могла. Дорога Трупов по-прежнему была различима, и если она не свернет с нее, то скоро доберется до охотничьих засад, а там уже недалеко до Стены. Оказавшись там, она успокоится, и у нее хватит ума дождаться нас. И тогда мы покажем ей, где кончается тропа, и спустимся вместе с ней вниз, в Долину. Вернемся на ферму, поможем остальным шугануть Дьявола из очага и коронуем барана. Потом попьем чайку и сходим в кладовую за едой, приготовленной ко Дню Дьявола. Посмотрим немного, как на дворе падает снег. А потом сядем и будем строить планы.

Свитинг всегда остается в Черчмидс с пансионерами, которые не уезжают домой на каникулы, так что я смогу позвонить ему после уроков и скажу, чтобы ожидал моего заявления об уходе. В голове у меня уже звучал его голос, и я представил, как его тон, поначалу смущенный, сменяется вкрадчивостью, затем смирением и под конец приобретает философский оттенок. Да, конечно, это очевидно, Джон, что вы какое-то время не чувствовали удовлетворения, занимаясь преподаванием в школе, а жизнь так коротка, жаль, если она пройдет в ощущении неудовлетворенности, и если человек нашел свое призвание и цель, тогда он может считать, что ему безмерно повезло. Но я-то знал, что в глубине души он почувствует облегчение, потому что больше не будет писем от родителей и последствий их недовольства. Ах, подумает он, ситуация оказалась более сложной, чем он себе представлял. Да, это, бесспорно, беспокойство за отца, оставшегося одного. Конечно, возникла тяга к выполнению обязательств перед семьей. Таковы истинные причины трудностей,  появившихся в последнее время у мистера Пентекоста. Теперь Свитинг сможет умиротворить миссис Вивер.

И конечно, придется встретиться с семьей Кэт. Барбара, естественно, будет в ужасе, когда мы расскажем ей о наших планах. Потом впадет в гнев и, разумеется, во всем обвинит меня. Преподобный будет сожалеть, что Кэт уедет, но в глубине души порадуется, что дочь задумалась о собственном пути и не собирается копировать жизнь своей матери. Рик будет смеяться, не в состоянии вообразить Кит-Кэт на ферме. Но что бы они ни говорили, что бы ни чувствовали, мы все равно освободим дом и выставим его на продажу. Мы выбросим или раздадим все, что нам не нужно, и уедем навсегда – жить своей жизнью, расти, крепнуть, развиваться.
Кэт, конечно, будет трудно расстаться с детским садом, но, когда родится ребенок, ей все равно придется оттуда уйти. Ее чувства тоже изменятся. То, что кажется важным, почти никогда на самом деле таковым не является, а значит, на первое место выходят по-настоящему значимые вещи.
К моменту, когда мы приедем сюда жить, мы уже избавимся от всего лишнего, наносного. Наше прошлое больше не будет нашим, нам будет казаться, что оно принадлежит кому-то другому.
Как оно и есть на самом деле, говорю я Адаму.
Теперь мне кажется нелепостью, что я когда-то преподавал Шелли и Шекспира, Харди и Хаусмана мальчикам в полосатых пиджаках.
Я говорю ему, что решение переехать в Эндландс его мать приняла сама. Из моего рассказа как будто бы следует, что у нее не было выбора. На самом же деле невозможно заставить другого что-то сделать, если человек сам не хочет. Это как со стадом во время Загона, говорю я. Собаки только направляют овец. А куда именно – овцы знают сами.

&amp;

На открытой всем ветрам Куропаточьей пустоши снег лежал уже сплошным покровом, и следы Кэт оказались засыпанными. Отец прямиком направился к Седлу Пострельщика, то исчезающему в облаках, то снова появляющемуся. Но ветер усиливался, и впереди снежная пелена полностью закрыла нам обзор. Я не видел вообще ничего, кроме залитой кровью отцовой куртки и лунок, оставленных в снегу его сапогами. Мушкет неслышно ступал рядом, выискивая наиболее удобный путь. Из-за мокрого снега его шерсть висела сосульками.
Пес обычно прекрасно находил собственные следы и, как и овцы, мог по ним найти без особого труда дорогу обратно в Эндландс. Но когда мы оказались в овраге, навсегда запомнившемся нам полной, абсолютной тишиной, Отец скомандовал ему остановиться.
– По всей видимости, мы ошиблись, – сказал он. – В Куропаточьей пустоши нет таких утесов.
– Но мы не могли далеко уйти, – сказал я, – мы же шли по прямой.
– В такую погоду ты не сможешь идти по прямой, – отозвался Отец.
– Значит, нам придется пойти назад, – сказал я.
Отец расстегнул манжет рукава и посмотрел на часы.
– Через пару часов начнет темнеть, – заметил он.
– Я знаю, Отец.
– Без света непросто будет найти дорогу.
– Я знаю.
Отец просто хотел отогнать сомнения, вот и все. Я понимал, что он не собирается уйти из пустошей до того, как мы найдем Кэт, но он был прав. Ходьба по глубокому снегу вымотала нас, и какое-то время мы стояли, прислушиваясь. Именно о здешней тишине первой я забывал, когда уезжал из Долины. С собой в Саффолк ее не возьмешь, а в другом месте ее не бывает.
Мушкет с его острым слухом первым услышал крик и потрусил вперед, чтобы выяснить, что это.
– Похоже на овцу, – предположил Отец.
– Нет, это Кэт, – сказал я.
Крик донесся снова, но теперь он казался совсем другим. На этот раз в нем как будто слышались слова, но невозможно было определить, с какой стороны он прилетел. Мушкет залаял, и Отец велел ему замолчать. Я позвал Кэт и начал карабкаться вверх по склону.
Метель улеглась, и только редкие снежинки медленно кружились, падая на землю. Когда я поднялся на самый верх оврага, оказалось, что ветер унес метель дальше, за пустоши, и нашим глазам предстало тускло-оранжевое небо на горизонте. Нос Мушкета, похоже, онемел от холода. Он повел нас широкой дугой, так что мы направлялись теперь на запад, а не на восток.
Но хотя небо очистилось от облаков, следов Кэт не было видно, и местность казалась незнакомой. Определить расстояние здесь было трудно, как и трудно судить, насколько далеко от нас те белые хребты, которые мы видели, – до них несколько миль или несколько минут ходьбы. Вслед за Отцом я поднялся на более высокую точку, но и оттуда мы видели все то же самое. Я громко позвал Кэт, но ответом была тишина. Крик, который мы слышали, больше не повторялся.
Нам ничего другого не оставалось, как идти к Стене. Пока мы шли спиной к угасающему свету, мы держались нужного направления.

Закат расцветил горизонт алыми полосами, окрасил снизу облака розовым цветом, и почти сразу же налетел новый снежный фронт. Сумерки сгущались, пошел снег, и теперь мы могли только идти, не сворачивая, и звать Кэт.
К тому моменту, как свет угас, мы с Отцом, наверно, шли уже целый час, хотя вряд ли одолели хотя бы милю. Пересекать пустоши даже в разгар сухого лета было непросто, а уж в снегу каждый шаг давался с трудом, и невозможно было предугадать, то ли мы сейчас вступим в яму глубиной в ярд, то ли нога поскользнется. Когда мы дошли до котловин в пустоши, проще было скатиться вниз на заднице, чем спускаться на ногах, а карабкаться наверх на другой край было так же утомительно, как ползти на верх песчаной дюны.
Мы продвигались вперед, спускаясь и поднимаясь, через рвы и впадины и уже приближались к вершине особенно крутого склона, когда Отец нагнулся и схватил Мушкета за загривок, остановив его.
– Что такое? – спросил я.
Он не ответил, и когда я одолел последние несколько футов и оказался рядом с ним на кряже, я увидел, что он пристально смотрит вниз. Нашим глазам предстала Дальняя сторожка.
Что бы Старик ни рассказывал, я не мог себе представить, что она так хорошо сохранилась. Стены выглядели прочными, крыша – то, что всегда рушится в первую очередь, – выдерживала плотный покров снега. Со ставней облупилась черная краска, но они по-прежнему были плотно закрыты на засов. Мне вспомнилось, как время от времени из торфяных болот извлекают тела людей эпохи Железного века, и оказывается, что у них остались неповрежденными волосы, кожа и ногти. Удивительно, как что-то мертвое может казаться живым.
– Не понимаю, – сказал я. – Как мы могли оказаться здесь, если все время шли на восток?
– Ты же видел, куда садилось солнце, – сказал Отец. – Мы шли в верном направлении.
– А тогда так?
Отец снова посмотрел на сторожку, наполовину занесенную снегом.
– Не знаю, – ответил он.
– Как ты думаешь, мы сможем попасть внутрь? – сказал я.
– Лучше будет, если мы пойдем дальше, – отозвался Отец.
– Мы уже ушли от долины на много миль, – возразил я. – И нам придется искать дорогу в кромешной темноте.
– Может, и так, но это место лучше предоставить самому себе, – произнес он.
– На десять минут, Отец, – настаивал я. – Просто переждем метель.

Вместе мы раскидали сугроб, наметенный перед дверями, толкнули их внутрь и пробрались в образовавшийся проход. Из-за закрытых ставней на окнах в помещении царил полумрак, но даже при слабом свете было видно, что столовая, где Гидеон Деннинг с Эллинами играли в карты, пили виски и будили спящего под пустошами Дьявола, была полностью лишена всякой мебели. И если знаки, которые эти люди начертили на двери в ту ночь в конце октября, по-прежнему там оставались, как утверждал Старик, то они уже давно покрылись плесенью и паутиной.
В доме было холоднее, чем снаружи в снегу, и Отец прошел к камину, чтобы посмотреть, в каком он состоянии.
– Мало проку от него, – заметил он.
Внутри, в самом очаге, слоями лежало птичье дерьмо, решетка была забита остатками гнезд. Еще больше, наверно, их застряло в трубе.
В качестве дров мы могли использовать только пару оконных ставен, принесенных сюда когда-то на замену прежним и оставленных возле стены. Отец потоптался на них и разбил на куски, которые мы положили на решетку. Встав на колени, мы принялись раздувать огонь, но дерево не загоралось, а тлело, и в двух футах от камина холод пронизывал до костей.
– Она ведь доберется сама до фермы? – сказал он.
– Нас же не бросят, – отозвался я. – Они найдут ее.
– Она с ума будет сходить из-за тебя, – заметил Отец.
– По крайней мере, она не будет одна, – сказал я. – О ней позаботятся, пока мы не вернемся.
– Я прикидываю, обратный путь займет пару часов, – сказал он.
– Отец, мы не можем никуда идти сейчас, – сказал я.
– Только пять вечера, – возразил он, посмотрев на часы. – Если мы сразу пойдем, будем на ферме к семи, самое позднее – к восьми.
– К восьми утра более вероятно, – сказал я.
– Да ладно.
– Слушай, Отец, давай говорить разумно, – сказал я. – Ты знаешь, что такое пустоши под снегом.
– Я потерял девять здоровых животных, – сказал он. – Я хочу быть уверен, что с остальными все в порядке.
– Все с ними будет в порядке.
– В такую погоду в овчарне их нельзя оставлять, – сказал он.
– И что бы ты сделал?
– Отправил овец в хлев, – сказал он, – очевидно.
– Ну, так они это и сделают, – сказал я. – Они столько же раз загоняли овец с пастбищ, сколько и ты.
– Нужно к тому же присмотреть за бараном, – упорствовал Отец.
– У них есть глаза, – сказал я. – У всех.
– Я имею в виду, хорошенечко присмотреть, хитрожопый ты умник, – сказал он. – Если вдруг дело пойдет к худшему, надо вызвать Лейта.
– Они управятся, – сказал я.
– И мне нужно посмотреть, кем заменить маток, – гнул свое Отец.

Ну да, погибли не просто девять овец. С ними погибло и их потомство и потомство потомства. Смерть множится.

– Билл правильно сказал, Отец, – сказал я. – Это не твоя вина.
– Был бы сейчас Старик с нами, – сказал Отец, – конца и края не было бы рассказам про все вот это.
– Но он не с нами.
– Во плоти, может быть, и нет.
– Старик тебя водил когда-нибудь сюда? – спросил я.
– Никогда, – ответил Отец. – Он вообще сказал, что если узнает, что я пытался найти это место, он возьмет ремень.
– Да он в жизни никогда не брал ремня в руки, – сказал я.
– Это он так выразился.
– А как ему было? – спросил я. – После того, что произошло с мальчишкой?
Я раньше еще об этом не спрашивал.
– Он не особенно высказывался, – ответил Отец. – И никто из нас не говорил об этом.
– Думаешь, он хотел убить парня? – спросил я.
– Да нет, конечно, – сказал Отец. – Он целился выше головы мальца. Но видишь, как вышло, он ведь весь вечер проторчал в этом сратом пабе. А потом он и поссать прямо не смог бы – глаза-то залил.
– То есть это был несчастный случай.
– Какая разница, Джон, – сказал он. – Несчастный случай или нет, все равно он – тупой старый осел.
– Таким ты и хочешь его запомнить? – поинтересовался я.
– А как еще ты хочешь, чтобы я его запомнил?
– Он твой отец, – напомнил я.
– Ага, только он никогда особенно не любил меня, – проговорил Отец.
– Любил, конечно, – сказал я.
– Значит, ты о жизни здесь знаешь меньше, чем я думал, – отозвался он.
– Я никогда не слышал, чтобы вы ссорились, – сказал я, – вообще ни из-за чего.
– Это потому, что ты не был здесь, – возразил он. – Он всегда обвинял меня в том, что я позволил тебе уехать.
– Но уехал-то я. Это он со мной расплевался, не с тобой, – сказал я.
– Он никогда плохо о тебе не думал, Джон, – сказал Отец.
– Еще как думал, – возразил я. – Я же знаю.
– Послушай, мы жили здесь вместе, – сказал Отец. – Он весь менялся, когда узнавал, что ты приедешь пожить. За неделю до твоего приезда он дни считал. Я слышал, как он разговаривал с Мушкетом.
Я не верил ему, и он это видел.
– Кто, по-твоему, отнес на чердак этот расписной горшок и повесил зеркало? – сказал Отец. – Да он души не чаял в твоей красавице!
Он стащил с головы кепку и положил ее поближе к огню, надеясь, что она высохнет.
– Дело не только в овцах, – сказал Отец. – Полно других дел.
– Дела никуда не денутся, подождут до завтра, – сказал я. – А если ты о Билле волнуешься, то он не пойдет к Штурзакеру, пока не уверится, что с нами все в порядке.
– К Штурзакеру?
– Ладно, не надо, – сказал я. – Ты сам знаешь, что он попрется туда, после того что случилось с овцами.
– Не попрется, – возразил Отец. – Он боится, что Штурзакер расскажет Денту про фургон.
– Может, и правильно делает, – заметил я.
– Что-то ты по-другому запел, – сказал Отец. – Я так понял, ты уверен, что Штурзакер будет держать нас на крючке как можно дольше.
– Ты знаешь Кена Штурзакера не хуже меня, – сказал я. – Если он почует деньги, искушение будет для него слишком сильно.
– Да не будет там никаких денег, – сказал Отец.
– Откуда такая уверенность?
– Неважно, Джон. Забудь об этом.
– Не понял.
– Послушай, у Кена Штурзакера старые новости, – сказал Отец. – Дент не явится к нам на ферму.
– Откуда ты знаешь?
Он затянулся и смахнул с губы крошки табака, выпавшие из самокрутки.
– Отец, скажи, откуда ты знаешь? – повторил я.
– Потому что он уже приходил, – ответил он.
– Когда?
– Через пару недель, – сказал он. – Парень, которого подстрелил Старик, был племянником Дента.
– О, Господи!
– Дальше этих четырех стен это не пойдет, понятно? – сказал он.
– Само собой, – ответил я. – Но как Дент узнал об Эндландс?
– Один из тех мелких мерзавцев, которые на него работают, рассказал ему, что его племянник поехал сюда малость подзаработать на стороне.
Отец выпустил дым через нос и почесал под глазом. Он был измучен.
– Ты знаешь, я всегда говорю, – сказал он, – что Кен Штурзакер набит всяким дерьмом, но то, что он рассказал тебе о Денте, правда.
– О чем это ты? – спросил я.
– Да ему вроде как было наплевать на своего племянника. Сдается мне, он считал, что тот получил по заслугам.
– А тогда что же? – задумался я. – Они разобрались между собой? Он и Старик?
– Перестань, – сказал Отец. – Ты что, серьезно думаешь, что такой тип, как Дент, может уйти просто так?
– И что же ему было нужно?
Отец взглянул на меня, потом перевел взгляд на огонь.
– Грейс, – ответил он. – Ему нужна была Грейс. Старик должен был отвезти ее в Барнли.
– Но он этого не сделал, – сказал я. – Что же помешает Денту явиться за ней?
– Старик предложил ему что-то взамен, – ответил Отец.
– И что же это было?
– Не знаю, – ответил он. – Как-то они между собой договорились.
– А Старик тебе не сказал?
– Если честно, Джон, – сказал он, – я не спрашивал.

&amp;

Снегопад продолжался, и нам ничего не оставалось, как ждать до утра. Мушкет расположился у меня на ногах, Отец курил свою самокрутку, и уже вскоре этот мерцающий оранжевый огонек стал единственным источником света в комнате.

Я немного поспал, хотя не помню, как мне удалось заснуть на холодном полу. А когда я проснулся, дневной свет уже проникал внутрь сквозь щели ставней на окнах и просачивался под дверью. Отец закашлялся и перевернулся на другой бок. Ветер стих, и в пустошах царило спокойствие. Я прислушивался несколько минут, размышляя, услышу ли я в тишине, как зовет Кэт. Но она должна была вернуться на ферму. Сейчас наверняка собирается вместе со всеми идти нас искать.
Огонь почти потух, но было видно, как дышат во сне Отец и Мушкет. Ночью идти в спальню без фонаря искать что-то, что можно сжечь, было бессмысленно, но теперь в полумраке я увидел, что дверь туда почти слетела спетель и приоткрылась. Мне показалось, что там светлее, чем в комнате, где мы спали, и когда я приподнял дверь, чтобы открыть ее и войти, я увидел, что одна из ставен упала и внутрь проникает все тот же тускло-серый дневной свет, что и в окно подсобки на ферме. Снегопад прекратился, и под низкими облаками во все стороны тянулись пустоши. Повсюду, вплоть до порозовевшего края на востоке, лежали сугробы.

В этом месте, где когда-то провели ночь Гидеон Деннинг и Эллины, практически ничего не осталось. Деревянных коек больше не было, железная печка, которая согревала их, отправилась, очевидно, в утиль. Осталось только несколько сломанных стульев у противоположной стены. А еще в помещении стояла сильнейшая вонь, напомнившая мне туалет в Испании.

С верха котловины сторожка, может быть, и выглядела прочной, но изнутри она постепенно сгнивала. Балки на потолке десятилетиями поливал дождь, и на них образовался плотный слой белой плесени. Штукатурка на стенах блестела от выступившей влаги, а в тех местах, где деревянный настил полностью сгнил, проросла высокая трава. Доски почернели из-за протечек в крыше, и казалось, что они треснут и сломаются, стоит только наступить на них.
Сколько еще простоит этот дом, прежде чем пустошь его поглотит? Сто лет? Двести? А может быть, дольше. Но однажды он рухнет. Ветер вырвет, как старые зубы, одну за другой сланцевую черепицу, а дождь в конце концов докончит то, что начало гнить из-за повышенной влажности. Расслоившиеся балки изогнутся и упадут. Растрескается штукатурка, и каждую зиму в ее трещинах будет образовываться лед, постепенно раздвигая их, отдирая куски цемента и обнажая кирпичную кладку. И все здесь будет приходить в упадок, отданное во власть времени и непогоды. Дожди размоют раствор, под ударами штормов обрушится стена. Возможно, труба простоит еще долго после того, как все остальное развалится. Последним останется стоять камин, но гроздья винограда и скачущие олени на барельефе постепенно сточит песок. И тогда Окаянному негде будет жить, и побредет он прочь от пустошей в поисках другой, приглянувшейся ему долины.

Кто-то здесь был, причем недавно. Полупустая банка с собачьим кормом стояла открытая на полу, из нее торчала ложка. Повсюду валялись окурки и горелые спички. Возможно, здесь после охоты на куропаток укрывались от непогоды парни из деревни или откуда-нибудь из Вайрсдейла. Кормили своих терьеров, чистили ружья и ждали, когда прекратится Дождь.
А потом я наткнулся на автомобильный аккумулятор и набор плоскогубцев, рядом валялась пара сапог. И вонь в комнате была слишком сильной – мясной корм для собак так не воняет.
Присмотревшись, за опрокинутыми стульями я обнаружил чье-то тело. Человек лежал, свернувшись в клубок, лицом к стене, выставив голые ступни цвета баклажана. Я ждал, что человек пошевелится или проснется, хотя знал, что этого не будет. Никто не ложится в такой неудобной позе, собираясь заснуть. К тому же было слишком холодно, чтобы спать в одной майке.
Подойдя поближе, к самому пятну, вытекшему из-под тела и засохшему, я узнал растрепанные волосы и ухо без мочки. Мне знаком был костлявый нос, и, хотя пальцы были сломаны, я узнал руку с татуировкой: Лиз и Грейс. Но кровь на теле и на одежде была не его. Джефф лежал среди останков другого тела, растерзанного, как те овцы, которых мы нашли в пустоши.
Мушкет теперь уже присоединился ко мне и, шарахнувшись от банки с собачьим кормом, принялся обнюхивать обрывки тряпья, разбросанные на полу. В углу комнаты он нашел отлетевший в сторону кусок человеческой плоти. Пес залаял и уставился на меня, ожидая разрешения сожрать обнаруженные им пальцы, на каждом из которых было надето по серебряному кольцу.

В другой комнате Отец уже потягивался и звал меня, и я, выгнав пинком Мушкета, закрыл насколько возможно плотнее дверь спальни.
– Чем ты занимаешься? – спросил Отец.
– Ты замерз, – сказал я, – и я подумал, что, может быть, найду там что-нибудь, чтобы разжечь огонь.
– Брось, – сказал он. – Мы не будем здесь оставаться. Пора идти.
Он понимал, что на рассвете все отправятся нас искать, и не хотел, чтобы они миля за милей прочесывали всю пустошь. Ему казалось, что не следует оставаться здесь после Загона. Отец не особенно высказывался, но у него, как и у меня, было ощущение, что мы вторглись в чужие владения. И нам совсем не нужно, чтобы народ кричал и свистел, разыскивая нас. Будет лучше, если мы постараемся как можно быстрее выбраться отсюда и незаметно вернемся в Долину в надежде, что Дьявол нас не заметит.

Весна

Несколько дней подряд шли проливные дожди, и снег, неожиданно выпавший осенью, когда умер Старик, растаял, оставив после себя грязь и пронизывающую сырость. Прошло Рождество, а в январе наступила настоящая зима. Нам, как обычно, оказалось хуже всех. Фермы были отрезаны от всего мира, трубы замерзли, изгороди полегли под тяжестью снега, а Мушкет простудился, и с ним пришлось нянчиться, как со стареньким дедушкой.
Морозы стояли до середины февраля, но потом в Долину постепенно начали проникать солнечные лучи, в ущельях наступило время капели, и обнажились пещерки, где появились первые подснежники и пролеска. Река, так долго скованная льдом, с шумом вырвалась на свободу, переполнившись талой водой. Март сменился апрелем, и, когда все расцвело и в небе поплыли высокие облака, начали появляться на свет ягнята. Вот так оно было и в этом году.

Я оказался таким же чокнутым, как и Отец, и каким был Старик. Не могу оставлять загоны надолго. Кстати, и Кэт ничем не лучше. Ей рожать второго через месяц, и я говорю ей, чтобы не брала себе в голову, что там происходит, но она не слушает. Говорит, она такая толстая, что все равно не может спать, так уж она лучше как-нибудь приковыляет в загоны и поможет мне с ночным дежурством. Еще она говорит, что ее присутствие успокаивает овец. Матки, наверно, чувствуют, что она в таком же положении, что и они. Лиз и Грейс по большей части возятся с животными вместе с нами, и Анжела тоже, хотя к середине дня она устает и тогда садится рядом с Адамом, помогая ему кормить ягнят из бутылочки. Уже не первый год за недоносками ухаживать поручено ему (как когда-то мне), а в этом году их больше, чем обычно. Как всегда, он действует очень тщательно. Не воркует над мешочками бархатистой кожи и не умиляется забавному нежному блеянью, а работает с целью сделать из этих задохликов полноценных сильных животных. Но работа-то эта детская, а он не останется ребенком навсегда.
Кэт нянчится с ним больше, чем нужно, особенно когда он идет к овцам. Ей не нравится, что он проводит много времени с ними в период Окота. Она беспокоится, что его могут сбить с ног и затоптать. Но ему нужно научиться всему, так что мы с ним заключили разовый договор о молчании, чтобы не волновать ее.

Вчера вечером, когда мы вернулись с болот после охоты, у одной из маток начались роды. Но на свет показалась только головка, но не ножки. Это плохо для родового процесса, потому что плечи новорожденного ягненка могут застрять. В этом случае ягненок чаще всего умирает, и матка тоже.
Я взял Адама за руку и повел его в загон, помог ему встать на колени на солому рядом с собой. Овца рыла копытами подстилку и издавала горловые звуки. Адам отпрянул.

– Не бойся, – сказал я. – Она тебя не тронет, если знает, что ты стараешься ей помочь. Можешь пощупать его головку?
Я пододвинул его руку, и он потрогал пальцами покрытую слизью мордочку ягненка.
– Нужно затолкнуть его обратно, – сказал я, – потому что нам надо поправить ему ножки. Это твоя работа. Не бойся, в любом случае тебе это проще сделать. У тебя руки меньше, чем у меня.
Когда я сумел затолкать ягненка обратно в утробу овцы, я смазал пальчики Адама слизью и сунул его ладошку в матку овцы. Он не удержался и сморщился от ощущений и тошнотворного запаха, но ничего не сказал.
– Чувствуешь его ножки? – спросил я.
– Да.
– Сколько?
– Только одну.
– Тогда просунь другую руку, – сказал я. – Все нормально. Пусть блеет, ты не делаешь ей ничего плохого. Нащупал другую?
Да, он нащупал.
– Они очень скользкие, – сказал он.
– Придвинься поближе, – сказал я, – и покрепче схвати его за щиколотки.
Он прополз на коленках впереди почти коснулся щекой зада овцы. Рот его слегка приоткрылся, как всегда бывает, когда он сосредоточивается на чем-то. Карие глаза блуждали.
– Хорошо, – сказал я. – Теперь тяни его.
Он отвел назад плечи, весь залитый липкой смесью крови и слизи, и вытянул два маленьких копытца из овечьей утробы. Овца заурчала и напряглась. Я держал ее, пока Адам, отползая на коленях назад, вытягивал ягненка на соломенную подстилку.
– Как он? – спросил он.
– Все отлично, – ответил я.
– И кто это? – спросил он.
– Парень, – ответил я.
Дважды рожденный.

Кэт, конечно, разъярилась, когда увидела его в таком виде, но я сказал ей, что Адам только держал ягненка, а роды принимал я. Незачем ей волноваться, когда рожать через месяц. Я много чего ей не говорил. Она не знает, что я разрешил Адаму с помощью щипцов для прокалывания ушей овцам навесить метку на новорожденного ягненка, которого мы будем есть на День Дьявола осенью. Я не говорил ей, что позволил ему нести двустволку, когда мы вчера возвращались домой с болот. Или что утром он помогал мне потрошить уток в подсобке.
Когда я предупреждаю его, что то-то и то-то должно остаться между нами, он понимает, что должен держать язык за зубами, если хочет продолжать учиться жизни в Долине. Поэтому, только когда мы оставили Кэт на кухне довязывать детский чепчик и вышли во двор, он спрашивает, куда мы идем.
– Туда, где ты еще ни разу не был, – отвечаю я.
– А как же ягнята? – спрашивает он. – Если другие народятся?
– Там бабушка Анжела и тетя Лиз, – отвечаю я. – И Грейс тоже. Они присмотрят за овцами, когда мы уйдем. Не беспокойся.

Чаще всего я веду его по дороге к лугам или туда, где раньше жили Дайеры. Он не может быстро идти, хотя всегда ходил по этой дороге. Но это не значит, что он не может идти далеко. Мы с Кэт всегда предполагали, что, если мы заставим его идти на далекое расстояние, он быстро устанет, а почему, собственно? Ноги у него, во всяком случае, не слабей, чем у других.
Шаг за шагом мы неторопливо продвигаемся вперед. Когда ветер стихает, чувствуется, что солнце уже пригревает. Да, это весна, тут нет никаких сомнений. Грязный лед уже потрескался, и река наскакивает на него, как ягнята скачут друг на друга в овчарне.
– Какая она шумная, – говорит Адам и прикладывает руку к уху. Ему кажется, что вода везде. Она заливает Долину до краев. И постоянно напоминает ему: бойся.

Я уже не помню точно, сколько ему было лет. В тот день он с матерью переходил реку у моста Бисли, и его ручка выскользнула из руки Кэт, и он упал с камня. Наверно, все-таки три, а не четыре. Он недолго оставался в воде. Всего лишь несколько секунд потребовалось, чтобы течение затянуло его под бетонный пролет моста и вынесло с другой стороны, туда, где я скашивал чертополох. Услышав крики Кэт, я бросил резак и вытащил кашляющего и плачущего Адама за руку из воды.
Недели подряд мы казнились, выстраивая разнообразные «если бы» и воображая всевозможные ужасы, например заголовок на первой странице «Новостей Ланкашира», где крупными буквами приводится имя и фотография, на которой крошечный гробик несут в церковь Святого Михаила, и мы стоим, навеки согбенные под тяжестью вины.
Кэт водила Адама от одного врача к другому, обеспокоенная порезом на лодыжке – он задел ногой острый край камня. Она волновалась, не пострадали ли у сына легкие и не поврежден ли детский мозг в результате кислородного голодания. Но из воды его вытащили быстро, так что никакого существенного физического вреда этот случай ему не принес. Но Адам еще долго страдал от постоянных ночных кошмаров и много месяцев подряд спал с нами в одной постели.
Но это было давно, а теперь ему почти одиннадцать лет. Оставаться ребенком времени больше нет. Прошло оно, это время.
– Где мы сейчас? – спрашивает он.
– У оленя, – отвечаю я.
Он узнает это место, где раньше жили Дайеры, по оленьей голове, вырезанной на одной из стоек ворот. Каменный столб был выломан из одного из дверных проемов в церкви, когда Ричард Арнклифф восстанавливал колокольню. Адам еще маленьким любил проводить пальцем вокруг рогов.
На воротах висела ржавая цепь, бетонный проезд к ферме зарос молодой травой, и табличка с надписью «Продается», свалившаяся зимой, уже не была видна. Одно время, когда Грейс была помолвлена с каким-то типом из Клисроу, она думала поселиться здесь, но отношения по тем или иным причинам сошли на нет, а потом подошло время опороса, и идея была заброшена.
Время от времени приезжал народ на «Лэнд Роверах» взглянуть на ферму Дайеров. Они лелеяли планы приобрести загородный дом. Потом пошли разговоры насчет кого-то, кто хотел открыть здесь гостиницу «бед-энд-брекфест», но Эндландс – место отдаленное и труднодоступное, сам дом не изолирован, да и вообще здесь не расслабляются, а, наоборот, хранят постоянную бдительность. К тому же здесь нужно работать. В результате все эти врачи и адвокаты, приезжавшие вместе семьями, побродив какое-то время в охотничьих сапогах по окрестностям Эндландс, начинали понимать, что они сюда не впишутся. Даже люди с толстым кошельком отказываются от своих планов, когда осознают, сколько нужно денег, чтобы отремонтировать ферму. В самом доме требуется произвести сотню разных работ, крыша амбара проржавела и вот-вот рухнет, как и разъеденные сыростью опоры хлева, до сих пор воняющего навозом и дезинфектантом. Поразивший долину ящур разорил Дайеров. Всех их Эрширов сожгли, точно так же, как свиней у Бисли и наших овец. Хорошо, что Отца к этому времени уже не было на свете и он не видел, как уничтожали ферму.
Ягнята рождаются у нас поздно, и овцы были еще беременны, когда однажды весной на ферму явились люди со скотобойни, нашедшие себе похожую работу, но другого рода. Ими руководил Лейт.
Они прошли в загоны для ягнят. С собой они принесли пистолеты с ударным стержнем и специальные пруты для прокалывания спинного мозга животных. И тогда в загонах стало тихо. Потом мы сожгли убитых. Потом закопали в землю пепел. А потом снова купили скот, как сделала Анжела. И после этого зачали другого ребенка. Теперь Кэт была уже на сносях. В этот раз будет девочка, утверждает она. Кэт так же уверена, как в первый раз, когда она знала, что будет мальчик, Адам.
Жизнь продолжается. И если этот мир вдруг ополчится против Долины – а такое случается, – что ж, опять начнем все сначала. Мы заботимся друг о друге. И можем снабжать друг друга пищей. Наши дома принадлежат нам. И земля вокруг наша. Что бы ни случилось, ее у нас не отнять. Именно об этом забыли Лорел и Билл, а может быть, перестали это понимать.
Я иногда пересекаюсь с Лорел, когда она приезжает в деревню навестить Бетти Уард. И каждый раз она говорит мне о том, какое это счастье, что им с Биллом пришлось уехать из долины. Билл из-за своего артрита теперь в основном привязан к дому, да и у нее здоровье не лучше. Представь, если бы еще пришлось заниматься фермой? Нет уж, слава богу, им хорошо там, где они теперь живут, недалеко от Флитвуда. Она работает в рыбной лавке, и ее зарплаты хватает, чтобы оплачивать маленькую квартирку. А уж когда в Долину вернется Джефф, она просит меня передать ему, что в мамином доме его всегда ждет его комната.
Лорел – единственная, кто по-прежнему верит, что он вернется. Даже Грейс смирилась с мыслью, что он давно уже умер. А Лорел все еще надеется, что однажды он переступит порог их дома, поцелует ее в лоб и уляжется спать в той комнате, которую она каждую неделю убирает в ожидании его возвращения.
Полиция занималась этим делом ровно столько времени, сколько положено разбираться, когда человек пропал без вести. Тяжко было видеть, как Дайеры, и особенно Грейс, проходили через все это. И все же лучше так, чем если бы они узнали о том, что я нашел в Дальней сторожке.

Теперь мы с Кэт уже не так часто говорим об этом. Но события той ночи не стерлись у нас из памяти, и бывает, когда идет снег, я вижу, как она погружается в свои мысли, и я знаю, что она вспоминает об этом.
Мы с Отцом и Мушкетом добрались до Стены примерно за час. Билл с Мухой уже дожидались нас. Они пришли туда, как только рассвело. Овец накануне благополучно загнали в хлев. Баран хорошо ел. Кэт ждала на ферме – они обнаружили ее, когда она бродила вокруг Верхнего пруда. Но их очень встревожила Грейс. У нее поднялась температура, и ее все время тошнило. За ней ухаживала Лорел. Доктора вызвали, но он не мог все никак пробиться через снег. Билл на тракторе расчистил дорогу от топей к ферме, но вся долина была завалена сугробами, и снегопад, похоже, продолжался бы еще долго.

Когда мы вернулись на ферму, Кэт крепко обхватила меня руками – и отпустила меня, только когда поняла, как я промок и замерз. Она помогла мне раздеться и налила ванну.
– Прости меня, – сказала она, пока мы дожидались, когда вода нальется, – я не хотела уходить без вас.
– Куда ты пошла? – спросил я.
– Не знаю.
– Почему же ты не подождала нас?
– Ты решишь, что я совсем дурочка, – сказала она.
– С чего ты взяла?
– Мне показалось, что меня кто-то зовет, – ответила она.
– Кто?
– Я подумала, что это Грейс.
– Что Грейс делать в пустошах? – сказал я
– Я решила, что она пришла вместе с остальными искать меня, – ответила Кэт.
– Как она сейчас?
– Плохо ей.
– Она просто простудилась, вот и все, – сказал я. – Желудочный грипп или что-нибудь вроде.
– Нет, тут что-то еще, – возразила Кэт.
– Что?
Кэт понизила голос:
– Когда я утром пошла в туалет, она была там. Два пальца в рот, знаешь…
– Она что, булимичка?
– Она сказала, что пытается изгнать из себя Дьявола, Джон, – ответила Кэт. – И объяснила, что именно поэтому она тогда разбила зеркало. Сказала, что ей не нравится, что он смотрит на нее.
– По-моему, у нее жар и она бредит, – сказал я.
– Или ей нужен другой доктор, – предположила Кэт.
В дверь тихонько постучала Лорел. Кэт выключила воду и открыла ей.
– Я думала, может быть, Грейс у вас, – сказала она.
– Я наливаю ванную для Джона, – ответила Кэт.
– Вы не видели ее? – спросила Лорел.
– Грейс? Разве она не спит? – удивилась Кэт.
– Ее нет в гостиной, – сказала Лорел. – Она куда-то делась.
Мы бросили ванну остывать и втроем принялись искать ее по всему дому, а потом вышли во двор.
Отец, Билл, Лиз и Анжела расчищали дорогу от сугробов, хотя снова пошел снег, покрывая ледяной наст на сараях. Грейс не было ни в хлевах, ни в гараже. Лорел отправилась посмотреть, нет ли ее на сеновале, а мы с Кэт пошли в загон к барану.

Грейс, прижавшись к перекладинам ограды, смотрела, как животное ходит взад и вперед, издавая утробные звуки.
– Грейс, с тобой все в порядке? – бросилась Кэт к девочке, собираясь взять ее за плечи, но резко остановилась.
– Простите меня, – сказала Грейс.
– О чем ты? – спросила Кэт.
– Он хочет убить барана, – сказала девочка.
– Кто?
– Дьявол, – ответила Грейс. – Он все время говорит, чтобы я зарезала его.
Она разжала ладонь – там лежал осколок зеркала. Свет от электрической лампочки отразился от его поверхности и, когда Грейс шевельнулась, задрожал на стенах и потолке.
– Никого здесь нет, Грейс, – сказала Кэт. – Это все у тебя в голове. Такого не бывает.
Грейс смотрелась в острый, как кинжал, осколок зеркала.
– Я вижу его, – настаивала она. – Вы ведь тоже его видели в День Дьявола, правда?
– Я плохо себя чувствовала, – сказала Кэт. – И тебе тоже нехорошо. Иди домой и ляг. У тебя температура.
– Простите, что из-за меня ребеночек начал шевелиться, – проронила Грейс.
– Дай мне руку, – сказала Кэт, – и пойдем домой. Здесь холодно.
– Он говорит, чтобы я заколола вас, – продолжала Грейс. – Вас и дядю Джона.
– Доктор приедет, как только сможет прорваться через снег, – сказала Кэт.
– Но я хочу, чтобы он вышел из меня прямо сейчас, – сказала Грейс. – Когда папа приедет?
Кэт заплакала, но тут же вытерла слезы, не желая, чтобы Грейс их видела.
– Когда расчистят дорогу, – сказала Кэт. – Может быть, тогда он сможет добраться до нас.
– Он говорит, что я должна воткнуть это в себя, если хочу, чтобы он ушел, – сказала Грейс, снова вглядываясь в зеркало у себяв руке.
– Не делай этого, – встревожилась Кэт. – Пожалуйста. Мы ждем доктора.
Во дворе послышался собачий лай. Мушкет и Муха залаяли с таким остервенением, какого я и не предполагал у них. Цепи с лязганьем натянулись, но тут в ответ послышался вой третьей собаки, более низкого тембра. В дверь просунулись нос и пасть с обнаженными зубами, и в загон с громким рычанием зашла крупная собака. Грейс в ужасе зажала уши.
Собака не принадлежала Кену Штурзакеру. В пустошах бродила стая одичавших собак, и это была одна из них. Овец растерзали именно они. И они же загрызли Дента. Судя по ее виду, она уже давно ничего не ела. Когда собака залаяла на нас, на ребрах у нее зашевелилась кожа, а не мышцы. Раны на лапах гноились из-за постоянного пребывания в пропитанных влагой пустошах. Но, по всей видимости, она была из тех собак, кто смывается, когда вся стая нападает на животное, и ей остается только слизывать кровь и грызть кости. Баран попятился, блея и дергаясь. Грейс громко плакала и звала Джеффа, своего папу.
Снаружи послышались голоса, дверь открылась, и на пороге появились Билл, Анжела и Лиз, а вслед за ними, заряжая двустволку, вошел Отец. Собака развернулась и зарычала, потом залаяла, широко раскрывая пасть. Отец, не желая промахнуться, подождал, пока она подойдет ближе. Раздался выстрел, и лай захлебнулся. Собака упала рядом с бетонной стенкой. Язык вывалился из пасти, а из треснувшей головы, как из расколотого граната, брызнула кровь. Отец взглянул на мертвую собаку, переступил через ее тело, подошел к барану и сталуспокаивать его. На звук выстрела прибежала Лорел. Когда она увидела Грейс, на лице ее проступило облегчение.
– Это та самая? – спросила она, покосившись на мертвую собаку. – Та, что убила нашего Дугласа?
– Может быть, – отозвался Билл.
Он присел на корточки, взял собаку за задние лапы и потащил к выходу.
Грейс прижалась к Кэт, и Лиз, дважды позвав дочь домой, в конце концов махнула на нее рукой, поскольку поняла, что звать бесполезно.

&amp;

– Это ты сюда меня ведешь? – спрашивает Адам, проводя пальцем по бороздке вокруг морды оленя. – Я уже был тут сто раз.
– Нет, я же говорю тебе, мы идем в другое место. За ежевичное поле.
– А что там?
– Узнаешь, когда дойдешь.
Мы обходим зазеленевшее поле, где когда-то жевали жвачку коровы Дайеров и доходим до того места, где Джим когда-то пас своих лошадей.
Я держу Адама за руку, пока мы преодолеваем заросший крапивой проход к приоткрытой калитке. Я первым протискиваюсь в проход и затаптываю, как могу, крапиву, потом говорю Адаму, чтобы он дотянулся до деревянной перекладины калитки.
– Получилось? – спрашиваю.
– Получилось, – отвечает он.
– Теперь, когда пойдешь, поднимай повыше ноги, – говорю я, но он продолжает ощупывать носком ноги твердую землю выбоины, спотыкается и пытается за что-нибудь ухватиться.
– Я держу тебя, не бойся, – говорю я.
Он на какой-то момент почти виснет у меня на руке, но потом восстанавливает равновесие.
Мы идем вдоль зеленой изгороди. Адам ставит ноги с большой осторожностью, неуверенность чувствуется в каждом его шаге. Свободной рукой он хватает головки чертополоха и верхушки стеблей, когда ветер пригибает их к земле.
– Мы идем в лес, правда? – говорит он. – Я слышу. Это туда ты меня ведешь? Я уже был в Саллом-ском лесу, знаешь?
– В том месте, куда мы идем, ты не был, – говорю я. – Ты же хочешь пойти еще куда-то, правда?
Он кивает особым образом, свойственным ему, когда он соглашается, но с неуверенностью. Точно так же, как когда-то Кэт.

Нам понадобилось добрых полчаса, чтобы добраться до забора на другом краю поля. В юности я в мгновение ока перемахивал через него. Раз, два, руку на перекладину – и уже на другой стороне.
– Давай сначала я, – говорю я Адаму. Он вцепляется мне в локоть. – Тебе придется отпустить меня. Только на минутку. Я перелезу и тогда смогу тебе помочь.
Он рассказывает мне свой кошмар. Мы однажды пойдем на прогулку, и я упаду или умру (а он знает, что мамы и папы умирают, потому что я рассказывал ему о моей маме), и он не будет знать, где находится.
– Тогда кричи, – говорю я ему, – что есть мочи. И кто-то обязательно услышит и придет.
Но Адам понимает, что сегодня мы зашли дальше, чем обычно, и он потерял ощущение расстояния.
– Ну-ка, расскажи, каких птиц ты сейчас слышишь, – говорю я, чтобы отвлечь его, пока я перелезаю через ограду.
Малышом он часто, сидя во дворе, повторял за нами с Кэт названия птиц.
– Слышишь, Адам? Это дрозд. Это малиновка. Это галка.
Если кошка приносила добычу на крыльцо или к подсобке, я разрешал ему подержать пойманную птицу, чтобы он усвоил, насколько одна птица больше другой. И тогда он мог сравнивать. Судить по птичьему голосу – дело ненадежное. Например, крапивник весит чуть больше яйца, из которого вылупляется, но когда он поет, вся овчарня наполняется звуками его песни. А обитающий во мхах на топях большой болотный лунь всего лишь пискляво поскрипывает, как несмазанная дверная петля.
Птичье пение для Адама – свидетельство смены времен года. Летом – громкое и бодрое. Осенью – печальное и заунывное. Зимой стоит тишина. Весной – яростно неумолчное.
– Что мы слышим? – спрашиваю я, перебираясь на другую сторону. Твинь-твинь.
– Зяблик, – говорит Адам. – Эта птица везде поет по-разному. Так, как зяблики поют здесь, они не поют нигде.
– А кто это все призывает меня, видь-видь-видь?
– Чечевица, – говорит Адам, – а еще я слышу поползня. А там дрозд-деряба.

Как жаль, что он не видит свет, пронизывающий лес, не видит, что раскрылись колокольчики, выросла дикая гвоздика, склоняет головку собачья фиалка.
Шаг за шагом мы проходим тысячу шагов, и тогда лес меняется: дубов и буков больше нет, здесь уже растут ивы и березы, а со стороны Гринхоллоу все громче доносится шум реки. Со времени пожара прошло десять лет, и место постепенно приобретает прежний вид. На краю обрыва стали толще стволы выживших тогда ив, а их ветки удлинились и поникли. Со временем молодые побеги, появившиеся под ними, вырастут, перекинутся через реку и сплетутся с ветвями деревьев с другого берега, образуя густой полог. И однажды моя дочь увидит это место так, как когда-то видел его я.
– Слышишь, какие большие здесь деревья, Адам? Слышишь, как отличается шум их листьев от других деревьев?
Но он не слушает ни меня, ни шум листьев. Он прислушивается к журчанию водопада.

Берег реки теперь выглядит круче, чем раньше, а голая земля с обнажившимися корнями деревьев теперь заросла диким чесноком и заячьей капустой.
– Обними меня за шею, Адам, – говорю я, присев на корточки перед ним. – Я тебя понесу. Здесь слишком круто, ты сам не спустишься.
– Если здесь круто, ты упадешь, – возражает он.
– Я не упаду, – говорю я, хотя знаю, что под листьями ожидают момента, чтобы схватить меня за ноги, остатки деревьев, срубленных нами много лет назад утром в День Дьявола. Эти крупные сучья все еще не перегнили, а пни поросли мхом.
Адам повисает на мне всем своим детским весом. Подбородок он положил мне на плечо, а ногами обвил меня за пояс. Его волосы и дыхание пахли томатным супом, которым Кэт кормила его в обед.
И я думаю: он настоящий, живой.
И еще: он – мой сын.
И далее: сухой факт состоит в том, что наступит час, когда мы с Кэт уйдем. Останутся только Адам и его сестра. Нельзя, чтобы он боялся здешних мест. Нельзя, чтобы долина была ему незнакома.
Мы огибаем склон и идем какое-то время вдоль реки вниз по течению, пока листва ив над нами не становится совсем густой и в ее тени сорняков уже совсем не видно.

Я поднимаю его, переношу над отмелью и ставлю на длинный плоский камень, нависающий над водопадом.
– Чувствуешь, что у тебя под ногами? – спрашиваю я.
Он кивает и плотнее вцепляется мне в руку.
Здесь, если мы хотим услышать друг друга, нужно говорить громко. Водяная пыль оседает на его волосах и лице, попадает в глаза, и он смаргивает ее.
– Я раньше часто нырял здесь, – говорю я. – Когда был в твоем возрасте. Я приходил сюда летом и играл в воде. Я воображал себя выдрой.
Но на его лице не появляется даже подобия улыбки. Мысль о том, что его отец когда-то был мальчиком и любил представлять себя кем-то, не производит на него никакого впечатления.
– А кем бы ты хотел быть? – спрашиваю я.
– Не знаю, – отвечает он.
– Ты мог бы быть лягушкой, – говорю я. – И тогда ты тоже мог бы прыгнуть в воду.
– Нет, – отвечает он. – Я не могу.
– Я не дам тебе утонуть, – говорю я. – Ведь я же не могу вернуться на ферму без тебя, правда?
– Пожалуйста, я не хочу, – говорит он.
– Тебе не будет больно, – настойчиво продолжаю я. – Здесь нет камней, о которые ты мог бы ушибиться. Сейчас я брошу камень в воду, – говорю я, – и ты услышишь плеск. Слушай.
Я бросаю камень, и Адам слышит плеск. Я знаю, что он слышит, но он утверждает, что нет.
– Я сейчас войду в воду, – говорю я, – и буду ждать, когда ты прыгнешь, а я тебя поймаю. Как тебе?
– А мы не можем пойти сейчас домой? – говорит он. – Я хочу домой.
– Все здесь – твой дом, – отвечаю я.
– Ну, то есть в дом, – говорит он. – Я хочу сейчас вернуться в дом.
– Ты же слышал плеск, когда камень шлепнулся в воду, – говорю я. – Ты не ушибешься. Я не позволю. Ведь я же живой, правда?
Секундное колебание – и он кивает.
– Подними руки, – говорю я и через голову стаскиваю с него майку.
Копна волос застревает в горловине, потом падает ему на уши. Он худенький, мой Адам, кожа да кости. Мышцы только начинают формироваться.
Я опускаюсь на колени, чтобы развязать шнурки его кроссовок. Кожа на щиколотках сморщилась от резинок носков. Ногти на ногах пора стричь. Под лодыжкой серпом изогнулся шрам – воспоминание о том давнем случае, когда он поскользнулся на камне.
Когда я встаю, он вцепляется в меня и ищет мои пальцы ладошкой, совсем еще маленькой. Но она вырастет.
Я говорю:
– Сейчас я спущусь в воду. А ты оставайся здесь. Я быстро.
Я опускаю его руки и пробираюсь через озерца воды на отмели.
– Не оборачивайся, – говорю я, – и не шевелись. Просто стой, пока я не влезу в воду.
– А как я буду знать, что с тобой все в порядке? – спрашивает он.
– Говори со мной, – отвечаю я, – и будешь знать, что я по-прежнему тут.
Он складывает руки на груди и растирает кожу, чтобы не мерзнуть.
– Ты знал Ленни Штурзакера? – спрашивает он.
В деревне все еще помнят Ленни. Родители пугают им своих детей, чтобы те не играли рядом с фабрикой Арнклиффа.
– Вот чего ты боишься, – уточняю я.
– Я не понял, что с ним произошло, – говорит Адам.
– Он утонул, Адам, – говорю я. – Ты же знаешь.
– Но как это было? – спрашивает он.
Ленни Штурзакер по-прежнему здесь, в Гринхоллоу. Он утонул не где-то в Долине, а именно в этом месте, где река несется бурным потоком и непрерывно низвергается с обрыва вниз, на камни.

&amp;

Через несколько дней после того, как Сэм с Джеффом на реке макали Ленни в воду, Старик послал меня съездить на велосипеде на скотобойню отдать Клайву Уарду должок с последней игры. Это были деньги, которые Отец выделил на покупку мне школьной формы к следующему году, потому что я уже буду учеником средней школы. Старик, однако, сказал, чтобы Отец не волновался, потому что он знает кого-то в городе, кто работает у Москони, и тот наверняка разрешит нам взять форму просто так, а сам он отыграется в субботу и тогда отдаст деньги.
Когда я приехал на скотобойню, во дворе было полно свиней, которые стояли, притершись друг к другу, поскольку двери еще не открылись. Клайв Уард был одним из двух мужчин в комбинезонах, стоявших у забора. У них был перекур. Я передал ему через забор деньги, и он сунул их в карман комбинезона.
– Вот, – сказал он и протянул мне на ладони мелочь, сдвигая пальцем монеты: он все еще плохо справлялся с подсчетом в десятичной системе. Наконец он нашел несколько двухпенсовиков и вложил их мне в руку. – Скажи Старику, увидимся в субботу.
Клайв подмигнул мне, швырнул окурок в грязь и вместе со своим напарником пошел загонять свиней внутрь скотобойни.

К одиннадцати годам я наловчился гонять по деревне на велосипеде, используя небольшой спуск на Нью Роуд, чтобы без усилий въехать нагорбатый мост. На другой стороне реки я, работая коленями как поршнями и ощущая холод в животе, делал крутой поворот у домов Бекфутов и Вигтонов. Я еще не настолько осмелел, чтобы вписываться в поворот, убрав руки с тормоза, но, набравшись храбрости, мог проехаться на свободном ходу мимо школы, бара «Пастуший посох» и церкви и начинал работать педалями, только миновав Задок Архангела. А дальше надо было держать темп и, подняв мягкое место с седла, въехать в Салломский лес.
Сначала я решил, что, должно быть, налетел на камень или влетел передним колесом в рытвину. Луж тут не было, дорога была пыльная и сухая.
Руль дернулся вправо, колесо вильнуло и свернулось, и дорога внезапно вздыбилась мне навстречу. Я сильно ударился коленом, локтем и плечом, а велосипед грохнулся, перевернулся и, лязгая, улетел в кусты по другую сторону дороги. Пока я поднимался с земли, колесо еще какое-то время продолжало вертеться. Кожа на локте содралась и повисла пластом.
Из руки текла кровь. Булыжник размером с кулак оставил длинную царапину на бетоне, откатившись в сторону, после того как врезался в спицы колеса.

Папоротник зашелестел, и в кустах показалась красная от духоты и влажности физиономия Ленни Штурзакера. Майка на нем промокла от пота.
– Что, слетел с велика? – протянул он.
На переносице у него красовался лиловый синяк, растекшийся после того, как Сэм ударил его несколько дней назад. Шею покрывали ссадины.
Я ничего не ответил и направился к велосипеду, валявшемуся в канаве. Оба колеса погнулись и перекосились. Придется бедняге хромать домой так же, как и мне.
– Где это мы были? – поинтересовался он.
– Нигде.
– И куда же мы сейчас топаем?
– Домой, – бросил я через плечо.
– Да ну! А не в лес? – сказал он и ткнул меня пальцами в спину. – Это ведь ты был, да? Ты прятался в деревьях?
Я попытался оттолкнуть его, но от боли с трудом мог шевелиться.
– Я вроде не говорил, что разрешаю тебе идти домой, так? – Ленни теперь схватил меня за грудки.
Мне хотелось что-то сказать, не знаю даже что, но не успел я произнести хотя бы слово, как он ударил меня кулаком в живот, так что я задохнулся. Велосипед упал на землю, а сам я согнулся пополам, пытаясь сделать вдох. Он схватил меня за волосы и стащил с дороги в канаву. Протащив через колючие кусты ежевики и крапиву на опушке леса, он разжал пальцы и изо всех сил ударил меня в спину. Я, спотыкаясь, пролетел несколько шагов.
– А ну, ты! – сказал он. – Покажи, где ты прятался.
Я мог бы без труда убежать от него, несмотря на разодранный локоть и стесненное дыхание, но тут Дьявол сообщил мне, что наступил час, когда Ленни Штурзакеру осталось жить совсем чуть-чуть и я должен все увидеть. С каждым шагом в лесу он приближает свой конец безвозвратно. И с этим ничего уже нельзя сделать.
– Эй, что-то с тобой не то, а, Пентекок?– сказал Ленни. Он играл со мной, как кошка с мышью: щелкнул меня по скуле и долбанул ногой по колену. – Любишь подглядывать?
Даже в лесу ощущалась липкая жара, и стволы деревьев кишмя кишели муравьями. От Ленни воняло потом, как от горшка с геранью.
Мы дошли до зарослей багульника, и Ленни отпустил край моей майки.
– А ну, показывай давай, – сказал он. – Что ты там себе построил? Выкопал нору? Какого рожна ты на меня так вылупился?
Я не знал, что ему сказать. Все это уже не имело значения.
– Брось пялиться, гад, – прошипел Ленни. – У тебя с головой не все в порядке, Пентекост. Тебе пора лечиться.
Мне приходилось слышать, что люди падают замертво на месте от внезапной остановки сердца или оттого, что в мозгах у них что-то лопнуло. Возможно, именно так и покинет этот мир Ленни.
– Если ты чокнутый, – продолжал Ленни, – и в башке у тебя Дьявол засел, мы враз заставим его отвалить.
Он мотнул головой куда-то за мою спину.
– Лезь в воду, – приказал он.
– Прямо так, одетый? – сказал я.
Он достал из заднего кармана складной нож и вытащил лезвие.
– А ну! – процедил он, направляя на меня острие.
Я двинулся к воде и дальше пошел по гальке. На затылок мне шлепнулся плевок. За ним последовал тычок ладонью, и я уже оказался по щиколотку в воде, с трудом удерживая равновесие на илистых камнях.
– Дальше, – прикрикнул Ленни.
Он опустился на корточки, выпятив жирное брюхо, и набрал в руку камешков.
– Лезь в воду.
Теперь он был очень точен, так же точен, как тогда, когда сбил меня с велосипеда. Камешки один за другим попадали мне по рукам, когда я закрыл лицо. Когда он понял, что я не опущу ладони, он стал лупить по ребрам, животу, яйцам. Потом он зашлепал в мою сторону, и когда вода дошла ему до колен, он бросился вперед и зажал мою голову под мышкой, как в тот день после школы. Он избивал меня, называя при этом Сэмом, потом какими-то другими именами, какие только приходили ему вголову. Потом ударил меня в бровь, ту самую, которую несколько недель назад он рассек, и боль мгновенно вернулась. Потом долбанул по ране на локте, а затем, сунув руку в задний карман, снова вытащил нож. Я сумел пару раз увернуться от лезвия, но нож полоснул по коже между большим и указательным пальцами руки и вонзился глубоко в палец рядом с ногтем. Дьявол соврал. Ну конечно, Ленни убьет меня. Это я был мальчиком, которому предстояло умереть здесь, в Гринхоллоу, а не он. Зажав меня еще крепче, Ленни отклонился назад и поставил меня прямо, так, чтобы ему удобно было всадить нож мне в живот. В ухе у меня слышалось его громкое сопенье, в нос ударил запах мясных чипсов и дешевого табака. Он старался высвободить руку из моих пальцев. Смерть вовсе не будет мгновенной. Когда лезвие вонзится мне в тело, кровь потечет из меня, как из крана.
Скользкие камешки у нас под ногами поехали. Мы оба оступились и качнулись назад. Нащупывая что-нибудь прочное, на что можно было бы встать, пока мы все глубже погружались в воду, моя нога наткнулась на крупный камень, и я завалился сверху на Ленни. Его ноги подогнулись под моим весом, и я почувствовал, что его хватка разжалась.
Мы ушли под воду, и река потащила нас. Голос его захлебнулся, жирная рука, уже зеленоватая, как у трупа, била в мутной воде перед моим лицом, одна из кроссовок слетела, шнурки волочились в воде, потом свернулись в кольцо. Но потом я потерял его из виду в этой илистой зеленой жиже и поплыл, преодолевая напор течения, к берегу, а потом выбрался из воды, ощущая, как одежда прилипла к телу.
Минуту спустя я увидел его на поверхности воды намного дальше, чем можно было ожидать. На повороте реки он сумел ухватиться за ветви ивы, свисавшие вниз, и попытался подтянуться, перехватывая ветку руками. Но в школе на спортивных занятиях Ленни никогда не был способен поднять на канате свою тушу выше, чем на шесть дюймов от мата.
Он был вовсе не так далеко от берега, рядом с тем местом, где я когда-то собирался вырыть себе нору, представляя себя выдрой. Я пошел вдоль реки и увидел, как он пытается дотянуться рукой до торчащих из земли корней. Но течение реки крутило его, и ему приходилось все время смотреть через плечо.
Он увидел меня и начал что-то кричать, но вдруг ушел под воду. Одна рука его била по воде, как крыло птицы. Я уселся среди корней и увидел, как из воды снова показалось его лицо, он отдувался, резко и часто выдыхая, как женщина в родах. Свободной ру-койон колотил рукой по воде в надежде, что я схвачу ее. Но эта история должна была кончиться по-другому. Я не мог спасти его. Не мог изменить то, что предопределено.
Из его горла вырвался крик, глаза широко раскрылись в осознании, что наступил конец его жизни, а потом ветка, за которую он держался, выскользнула из его руки, и река потащила его прочь. Локоть, ладонь, нога мелькнули над водой и снова ушли под воду.
Я ощутил, как Дьявол зашевелился во мне, готовясь к прыжку, почувствовал, как он приседает на задних лапах, словно кошка, нацелившаяся прыгнуть на забор. И вот он уже скакнул на деревья, туда, где сидели галки. Дьявол проник в одну из них, и птица, хлопая крыльями, поднялась в воздух. Начался дождь, крупные капли застучали по иссохшей земле. Листья деревьев в лесу зашелестели, опускаясь под тяжестью падающей сквозь просветы в густой зелени воды, и река начала подниматься.

&amp;

Когда Адам станет старше, он, возможно, поймет, что мы имеем в виду, когда говорим, что Дьявол существует. Речь не о слезливом пьянице-Окаянном, чьи похождения мы воспеваем в песенках накануне Загона, и не о той сущности, которую Гидеон Деннинг с приятелями, по их предположениям, разбудили в Дальней сторожке. Нечего там было будить. Дьявол обретается здесь издавна, вселяясь то в одно, то в другое, и так до бесконечности. Он в ливнях и ураганах, в неистовствующей реке, в деревьях в лесу. Внезапный пожар и собачий кровосос – это он. Мор, поразивший целые фермы, он же. Буря, что погребла под снегом всю деревню, тоже он. Но здесь, в Эндландс, мы, по крайней мере, видим его за работой. Нам видно, как он перескакивает с одной животины на другую. Он может перескочить из самца оленя в меня, а из меня – в галку. Он покидает косоглазого жеребца и проникает в Джима Бисли, а от Старика он переходит в Грейс, от Грейс – в оголодавшего бродячего пса, спустившегося из пустошей на ферму.
Именно тогда Кэт впервые увидела Дьявола. Я понял это, когда она посмотрела на меня в ожидании, что я скажу ей, что это все неправда. До того как Отец с остальными вошли в бараний загон, она увидела, как Дьявол оставил Грейс и запрыгнул в собаку, и тогда вместо лая из пасти вылетели крики Грейс, и Кэт услышала, как собака воет в голос, как заблудившееся дитя.
Это пошло ей на пользу. Оставшись в Саффолке, она никогда не поняла бы, почему Адам появился на свет слепым, так же, как ей не дано было понять, почему папа Эммы Картер не захотел больше жить. Здесь, в Эндландс, все это обретало смысл. Мы можем говорить: вот Дьявол, – и это не будет казаться странным, как показалось бы в любом другом месте.
После того как Отец умер несколько лет назад, я перестал вносить его имя в карты, поскольку заботу о ферме взяли на себя мы с Кэт. Я теперь все больше думаю об Эндландс. Мы передаем своим потомкам не только привилегию жить здесь, но и привилегию жить вообще. Я имею в виду, мы стремимся к борьбе, а не избегаем ее. Малыми дозами прививая себе страх, мы обретаем смелость.
Широко раскрытые, глаза Адама как будто смотрят на меня с вершины водопада. Он снова вздрагивает и засовывает руки себе под мышки.
– Ты все еще слышишь меня? – кричу я, и онки-вает в ответ.
– Ты знаешь, кто такие ловцы жемчуга? – спрашиваю я. – Помнишь, я читал тебе про них позавчера перед сном? Они совсем не боялись воды, помнишь?
Как всех мальчишек его возраста, Адама страшно интересует все самое-самое. Этот самый быстрый, тот самый тяжелый, самый высокий, самый длинный. Не то чтобы это много значит для него, просто превосходная степень звучит впечатляюще в сравнении: гончая быстро бегает…
– Ага, а вот гепард…
– Ловцы жемчуга ныряют на глубину сто футов и даже глубже на одном дыхании, правильно? – говорю я.
– На сто пятьдесят, – поправляет он.
– Если морская сажень равняется шести футам, сколько это в саженях? – спрашиваю я, чтобы отвлечь его от мысли, что он может упасть и утонуть, от мысли о Ленни Штурзакере.
Здесь, внизу, где нет ветра, в воздухе ощущается некоторое тепло. Я чувствую это спиной, поскольку рубашка у меня закатана наверх. Моему больному плечу, куда не достала мазь, это приятно.
– Двадцать пять, – отвечает Адам.
– Двадцать пять моих саженей, – говорю я. – А твоих пятьдесят.
Он оценивает себя с ног до головы и пытается представить, как он раз за разом погружается в океан. Я расстегиваю ремень и большим пальцем расстегиваю молнию потрепанных джинсов.
– Помнишь, есть точка, достигнув которой им уже не нужно плыть? – спрашиваю я. – Уже ничего не нужно делать. Сила тяжести тащит их вниз, как будто они летят под водой? Помнишь?
Он кивает.
Джинсы вместе с рубашкой и носками я свернул и затолкал в сапоги. Я хватаюсь за повисшую длань ивы, захожу на мелководье реки. Нога нащупывает илистый камень, я делаю шаг. Вода ледяная, но я сдерживаюсь и не издаю ни звука, чтобы не напугать Адама еще больше. Иду дальше, пока вода не достигает пояса, и тогда зову его.
– Адам, – кричу я. – Вот я уже в реке, прямо под тобой. Когда ты прыгнешь, я буду здесь стоять, и моя рука коснется твоей, прежде чем ты сам это поймешь.
Он стоит совершенно неподвижно и молчит.
– Я не дам реке унести тебя, – продолжаю я. – Я поймаю тебя. Я не дам тебе утонуть. Но ты должен именно прыгнуть с камня, – говорю я. – Не падай, а прыгай.
В этот момент я спрашиваю себя, видел ли я вообще когда-нибудь, как Адам прыгает. Похоже, что нет. Но, возможно, только потому, что он боится неудачно приземлиться. Но когда прыгаешь в воду, нечего бояться. Поверхность расступается и принимает тебя, как колыбель.
– Тебе нужно согнуть ноги, – говорю я, – и представить, что ты – лягушка. Ты должен присесть, а потом разжаться как пружина, Адам. Подойди чуть ближе к краю.
Но он, конечно, не может.
– Скользи ступнями, пока не нащупаешь край камня пальцами ног, – говорю я ему. – Не торопись. Спешить нам некуда.
Сам я уже не чувствую больше ног, а вода хлещет по яйцам и загоняет их в кишки.
– Балансируй руками, – продолжаю я. – Камень плоский, ты не оступишься.
– Папа, – произносит он.
– Одна нога за другой… по очереди, – говорю я.
Тельце наклоняется вбок, когда он начинает движение, но он выпрямляется и шажок за шажком приближается к краю камня.
– Ну что, чувствуешь теперь край? – спрашиваю я.
Он кивает, раскинув руки в стороны. Он не видит, но ощущает открывшееся перед ним огромное пространство.
– Теперь согни колени, – говорю я, – согни колени и наклонись вперед. А когда почувствуешь, что падаешь, прыгай как можно дальше. Я жду здесь, в воде, и схвачу тебя. Не бойся тут ничего. Это твоя долина. Слышишь? Я никуда не ушел. Я не бросил тебя. Я здесь.
И он прыгает.
Мой сын прыгает.
Сквозь зеленый свет он летит вниз, в воду.
Мой сын прыгает, а моя дочь шевелится в утробе матери.
Налетает ветер, он колышет ветви ив и белых берез, треплет падубы и качает рябины на скалах, все выше и выше до самых пустошей.
Есть некая истинность в это время года в долине. После долгой зимы все здесь просыпается под басовитое гудение овец и писклявые дисканты ягнят, среди заразительной суеты пеночек и крапивников.
Чибисы в лугах гоняют галок. Они десятками кружатся и ныряют в воздухе, воюя за территорию. Их крики исполнены радости жизни, как будто с каждым кругом, с каждым кувырком они заново обретают бесконечную свободу.
Все вокруг дышит надеждой.
Как всегда весной.